Речь представляет собой характерную и для нацистской, и для советской пропаганды смесь вымысла с правдой. Тоталитарные вожди, как правило, врали о своих собственных действиях и намерениях, но о противниках, тем более тоже тоталитарных, иногда писали и говорили довольно точно.
Сегодня мы знаем достаточно много о той эпохе, чтобы с относительной уверенностью судить о том, что в речи Гитлера вранье, а что вполне может соответствовать действительности.
Очевидная неправда — декларации Гитлера о его стремлении к миру и о том, что «демократические ничтожества» (а именно — Черчилль) вынудили его вступить в мировую войну. Но вот его рассказ о приезде Молотова в Берлин и о предъявленных им экспансионистских требованиях выглядит вполне правдоподобным и подтверждается данными новейших исследований. Во всяком случае, иной, более убедительной версии, объясняющей намерения советского правительства на тот момент, не существует. Точно так же в целом подтверждаются и данные о потерях Красной Армии в первые три месяца войны. Они могли выглядеть фантастическими раньше, до публикации исследований В. Суворова, М. Мельтюхова и др. в отношении реального состояния Красной Армии накануне немецкого вторжения. И есть основания доверять сделанному в этой речи заявлению Гитлера, что, ясно видя растущую угрозу со стороны Советского Союза, до 22 июня 1941 г. он не подозревал, насколько далеко зашли военные приготовления СССР к нападению на Германию и Европу.
В соответствии с этим заявленный Гитлером мотив нападения на СССР — предотвращение неминуемого удара с советской стороны — можно считать в большой степени убедительным. Во всяком случае, доказательств в пользу реальности этого мотива сегодня существует больше, чем в пользу обратного.
Это подтверждается, например, записью из дневника Геббельса от 16 июня 1941 г. Дневниковую запись никоим образом нельзя считать пропагандистским материалом: «Фюрер подробно объясняет мне положение: наступление на Россию начнется, когда закончится наше развертывание. Это произойдет в течение недели… Русские скопились прямо на границе, это для нас лучшее из того, что могло произойти. Если они, рассредоточившись, отступят в глубь страны, то будут представлять большую опасность. У них есть 180–200 дивизий, возможно даже меньше, в любом случае приблизительно столько, сколько у нас. В кадровом и техническом отношении их даже сравнивать с нами нельзя… Фюрер оценивает длительность акции в 4 месяца, я оцениваю в меньший срок. Большевизм рассыплется, как карточный домик… Мы должны действовать. Москва хочет держаться вне войны, пока Европа не устанет и не истечет кровью. Тогда Сталин захочет действовать, большевизировать Европу и вступить во власть. Эти его расчеты будут перечеркнуты…
Россия нападет на нас, если мы ослабеем, и тогда мы получим войну на два фронта, которую мы предотвращаем этой превентивной акцией. Только тогда у нас будет свободный тыл…
Мы должны также напасть на Россию, чтобы высвободить людей. Непобежденная Россия связывает 150 дивизий, которые нам срочно нужны для военной экономики. Ее нужно усилить, чтобы реализовать программы производства оружия, подводных лодок и самолетов, тогда США не смогут нам ничего сделать. У нас есть материалы, сырье и машины для трехсменной работы, но не хватает людей. Если Россия будет разбита, мы сможем высвободить целые призывные возраста и строить, вооружаться, готовиться. Только тогда можно будет начать воздушную войну с Англией на другом уровне. Вторжение все равно малореально. Итак, речь о том, чтобы гарантировать победу иным образом…»
Не следует путать спор о том, действительно ли Гитлер напал на СССР потому, что опасался советского нападения, с сугубо терминологическим спором о «превентивности» немецкого нападения. Если считать (как это обычно происходит) «превентивным» нападением такое, которое лишь ненамного опережает нападение противника, то в реальности немецкое нападение было «превентивным», поскольку советское нападение, как мы теперь знаем, действительно было намечено на самое ближайшее время. Но Гитлер этого явно не знал. Немецкая разведка не смогла выявить реальный размах советских военных приготовлений, например, разглядеть армии второго советского стратегического эшелона. Немецкое руководство не ждало скорого нападения Красной Армии, но стратегическая угроза была несомненна. Поэтому в долговременном смысле немецкое нападение можно считать «превентивным».