Критический анализ приведенных трех основных версий содержания сталинских выступлений перед выпускниками военных академий РККА, основанный на краткой записи и других источниках, позволил сделать вывод, что, во-первых, ни одна из этих версий не может быть в полной мере использована в научных исследованиях. Во-вторых, введенные к концу 90-х гг. в оборот источники, зафиксировавшие сталинские высказывания 5 мая 1941 г., отнюдь не дают оснований утверждать, что Сталин говорил тогда о намерении напасть на Германию.
Поскольку в сталинской реплике на банкете в Кремле содержался призыв переходить «от обороны» к «военной политике наступательных действий», опиравшейся на современную, технически перевооруженную и хорошо оснащенную Красную Армию, дискуссия вошла в более конкретное русло. Вопрос о смысле сказанного большевистским лидером за семь недель до начала советско-германского вооруженного столкновения, исходя из наличия этих новых источников, был сформулирован в историографии вполне конкретно: содержался ли в сталинских выступлениях призыв готовиться к наступательной войне?
В этой связи представляется не вполне корректным вывод О.В. Вишлева о содержании споров вокруг сталинской речи 5 мая 1941 г.: «Дискуссия идет по вопросу: говорил или не говорил Сталин о своем намерении развязать войну против Германии?» Сам Вишлев, конечно, должен понимать, что Сталин как искушенный политик вряд ли вообще мог публично (даже среди представителей элиты Красной Армии) заявить о своем намерении развязать войну против Германии. Но почему-то историк сделал вывод, прямо корреспондирующийся с бездоказательным утверждением Резуна по поводу сталинского выступления 5 мая 1941 г. «Полному залу, — пишет В. Суворов, — Сталин в секретной (выделено В. Суворовым. — В.Н.) речи говорит об агрессивной войне против Германии, которая начнется… в 1942 году».
После введения в научный оборот источников о содержании сталинских высказываний перед выпускниками военных академий РККА ссылаться на то, что они «неизвестны науке», стало уже неприлично. Главным водоразделом в дискуссии по данному вопросу оказалось признание (или непризнание) намерения Сталина готовиться к наступательной войне. Но и здесь на пути объективного изучения столь важного и коренного вопроса встали препятствия субъективного характера — недопонимание либо нежелание признать очевидную значимость сталинских выступлений 5 мая 1941 г.
Например, Л.А. Безыменский стремился доказать, что призыв вождя о необходимости воспитывать РККА в наступательном духе, прозвучавший на выпуске «военных академиков», оказался лишь агитационной установкой. Безыменский советовал не сбрасывать со счетов «хвастливые заявления Сталина о наступательной мощи Красной Армии», ибо последний якобы был «великим мистификатором». Подобного рода выкладки, учитывая весьма скептическое отношение к научной добросовестности самого Л.А. Безыменского как среди зарубежных, так и среди российских авторов, не могут не настораживать.
Г.А. Куманев и Э.Э. Шкляр, с одной стороны, совершенно справедливо указывали на правильность сталинской приверженности идее наступательной войны в конкретных условиях 1941 г., поскольку эта приверженность «определялась необходимостью выбора лучшего стратегического плана» ведения боевых действий. С другой стороны, при анализе содержания выступлений Сталина у них создалось впечатление, что дело идет о «заранее запланированной утечке информации», об «искусно подготовленной, на высшем уровне… широко задуманной дезинформации». Ибо, по их мнению, трудно иначе объяснить прозвучавшие на торжественном собрании и приеме (банкете) в Кремле сталинские «откровения» о реорганизации Красной Армии и «подготовке ее в наступательном духе», которые к тому же делались «с использованием конкретных цифр».
Н.П. Шуранов среди главных событий, произошедших 5 мая 1941 г., называл и сталинские выступления в Кремле, которые, по его мнению, как и другие события того дня (беседа германского посла в Москве Ф. Шуленбурга с советским посланником в Берлине В.Г. Деканозовым, спецдонесение начальника Главного разведывательного управления Ф.И. Голикова), определило «безусловную неизбежность еще одного этапа в развитии европейских, да и международных отношений».
П.Б. Гречухин считает сталинские выступления 5 мая 1941 г., наряду с пактом о ненападении между СССР и Германией, водоразделом в государственной политике тогдашнего советского руководства.