В ожидании возвращения матери Роза сидела в палате отца и перебирала диски, скопившиеся в его шкафчике. Раньше, когда Джоел только впал в кому, Одри постоянно требовала, чтобы ему включали музыку. Но надежда на то, что знакомый аккорд или любимая мелодия заставит его сознание встрепенуться, давно угасла, и в последнее время диски доставали редко. Роза хмуро читала названия: «Последние песни» Штрауса, «Луис и Элла», «Арета Франклин поет госпел», «Страсти по Матфею», «Коронационные гимны» Генделя… Роза улыбнулась. Однажды они с отцом жутко разругались из-за этих гимнов. Она обвинила Джоела в том, что он наслаждается «реакционной» музыкой, прославляющей монархию.
— Но, лапуля, — возражал Джоел, — мало кому удалось сочинить столь прекрасную музыку!
— Эстетическая красота, папа, не существует вне зависимости от политики и идеологии.
— Разве? Ну, тогда тебе придется простить папаше эту маленькую слабость…
— Почему? Почему нужно прощать? А не лучше ли побороть слабость?
— Видишь ли, Роза, я всегда говорил, что внутренние противоречия — нечто вроде профессиональных издержек прогрессивно мыслящего американца…
— Чушь! Ты просто любишь себя побаловать.
— Послушай, Ро, я с пониманием отношусь к твоему желанию обрести самостоятельность и стать интеллектуально независимой. Споры с родителями — необходимый и значимый этап твоего развития. Однако в данный момент, уж прости, ты как заноза в заднице…
Но Розу нелегко было сбить с толку:
— Лицемер! Трезвонишь на каждом углу о том, как ты ненавидишь систему, как предан делу социализма. Но стоит возразить против буржуазного музыкального произведения, которое ты обожаешь, и ты затыкаешь мне рот.
Джоел наконец потерял терпение:
— Да как ты смеешь? Попридержи язык! Не тебе учить меня социализму. Всю мою жизнь…
— Да, я в курсе. Всю свою жизнь ты защищаешь парочку жалких свобод, которыми правящая элита сочла целесообразным одарить рабочий класс…
До чего же настырной она была — гроза родителей! Сколько лет подлавливала отца на слове, терзала умными сентенциями — и что в итоге? Ни один из ее великих принципов не пережил испытание временем. И вот ее отец умирает, и она уже не сможет повиниться и попросить прощения.
Роза вложила в проигрыватель диск «Жрец Задок и пророк Натан».
Ее покаянному настроению очень бы подошло, если бы музыка, которую когда-то она столь дерзко отвергала, сразила ее наповал, но, увы, мелодия лишь вгоняла в дремоту. Какие-то англичане пиликают в снобистском упоении что-то монархическое.
Роза уже собралась выключить проигрыватель, когда в палате появилась высокая женщина с длинными серебристыми дредами.
— Извините, — остановилась она на пороге, — мне сказали, что с ним никого нет. Я зайду позже.
— Ничего страшного, проходите, — пригласила Роза.
— Я не помешаю?
— Ни в коем случае.
Женщина изучала ее лицо:
— Вы, должно быть, дочка Джоела?
— Да. Меня зовут Роза.
Посетительница не представилась. Держалась она столь величественно, что Роза постеснялась спросить ее имя. Возможно, это какое-то знаменитое имя, которое Роза должна была знать. Женщина приблизилась к изножью кровати и посмотрела на воскового Джоела:
— Как он?
— Не очень хорошо. У него тьма разных инфекций, и врачи обеспокоены его состоянием.
— Ясно.
Роза поглядела на нее с одобрением. Большинство посетителей считало своим долгом повествовать в утомительных подробностях, как они переживают и тревожатся. Хорошо хоть на сей раз не придется внимать этому спектаклю.
— Красивая музыка, — сказала женщина.
— Да.
Они молча слушали:
— Это Гендель, — сообщила Роза.
Незнакомка насмешливо выгнула брови:
— Я знаю.
— Простите, — покраснела Роза. — В классической музыке я полный профан и тупо предполагаю, что другие тоже.
Вдруг у них за спиной раздался крик — пронзительный вопль изумления и боли. Они обернулись — в дверях стояла Одри с глазами как блюдца.
— Убирайся отсюда, б…! — заорала она.
Роза в ужасе встала:
— Мама, пожалуйста, у нас гостья.
— К ней-то я и обращаюсь! — кричала Одри. — Пошла вон! Во-о-он!!!
Она так широко раскрывала рот, что Розе был виден свод ее нёба и маленький язычок, непристойно подрагивающий в глубине глотки.
— Успокойся, Одри, — заговорила незнакомка с холодной невозмутимостью. — Я пришла сюда не для того, чтобы воевать с тобой.