Молитвы бродяги раздражали Уилла весь день, мешая ему сосредоточиться на расшифровке таинственных SMS-сообщений. Но сейчас он был готов расцеловать бездомного за то, что тот задержался в «Макдоналдсе» допоздна. Заказав чашку кофе, он принес ее старику и вежливо улыбнулся.
— Сэр, я подумал… может быть, вы хотите согреться кофейком? Я заказал специально для вас и сам не притрагивался к чашке.
Бродяга поднял на него водянистые глаза, белки которых отдавали болезненной желтизной.
— Если бы не Господь был с нами, да скажет Израиль… Если бы не Господь был с нами, когда восстали люди на нас… То живых они поглотили бы нас, когда возгорелась их ярость на нас!
— Это правильно. Это очень мудро сказано, — поддакнул Уилл и уже хотел попросить то, за чем пришел, но бродяга уже забыл про него и продолжил:
— …Воды потопили бы нас, поток прошел бы над душою нашею и прошли бы над душою нашею воды бурные!
— Сэр, я прошу прощения, но… не одолжите ли вы мне вашу Библию? Буквально на несколько минут!
— Благословен Господь, который не дал нас в добычу зубам их! Душа наша избавилась, как птица, из сети ловящих: сеть расторгнута, и мы избавились!
— Я знаю Псалтырь назубок. Точно так же, как и вы, сэр. Это помогает при случае. Но… Пожалуйста, одолжите мне эту книгу.
Не удержавшись, Уилл схватил Библию и потянул ее к себе. Бродяга не отдавал. Его хватка оказалась на удивление сильной.
— Помощь наша — в имени Господа, сотворившего небо и землю! — с натугой в голосе изрек он, вцепившись в книгу.
— Дайте мне ее, я вас прошу! Она мне нужна! Очень! Сейчас! Клянусь, я верну ее прежде, чем вы успеете прикончить эту чашку кофе!
Со стороны зрелище выглядело, наверно, комично. Уилл тянул Библию к себе, старик не уступал. Все это сопровождалось молитвой и приглушенными уговорами.
Наконец к ним подошла Тиша.
— Сэр… вы позволите нам помолиться рядом с вами? — мягко предложила она. Бродяга резко замолчал и непонимающе уставился на девушку. Тиша ласково улыбнулась. — Вы не будете против, если мы зачтем из Притчей? Десятую главу?
Старик тут же раскрыл книгу и стал рыться в тонких и полупрозрачных, испещренных мелким шрифтом страницам. Не прошло и минуты, как он торжественным голосом произнес:
— Притчи Соломона! Сын мудрый радует отца своего, а сын глупый — огорчение для матери своей!
Уилл придвинулся вплотную к бродяге и, глядя через его плечо, пытался пробежать глазами весь текст главы. Притчи как притчи… Все та же патетика, знакомая с детства… Мысли, оформленные в тяжеловесные, безнадежно устаревшие словоформы… Уилл не раз подмечал за каноническими текстами одно весьма странное свойство — слушать их было одно удовольствие, отдых для души и сердца, но попытки самостоятельно докопаться до их глубинного смысла были сущей пыткой! Уиллу очень нравились церковные службы и песнопения. Он относился к ним как к искусству, они дарили ему эстетическое наслаждение. Но ему никогда и в голову не приходило вслушиваться в смысл самих фраз. Он неизменно ускользал от него. Вот как сейчас.
Уилл очнулся и вновь услышал голос бродяги:
— Не доставляет пользы сокровища неправедные, праведничество же избавляет от смерти!
Да, не сильно же он продвинулся… Собравшись с мыслями, Уилл вновь вперил напряженный взгляд в строчки, пытаясь отыскать глазами если и не ответы на свои вопросы, то хоть что-нибудь, что могло бы относиться к делу. В какой-то момент ему показалось, — что взгляд наткнулся на знакомое слово. А потом снова. И снова… Первый раз оно появилось во втором стихе, пропетом бродягой. Затем в третьем: «Не допустит Господь терпеть голод душе праведного, стяжание же нечестивых — исторгнет». А потом в одиннадцатом: «Уста праведника — источник жизни, уста же беззаконных заградит насилие».
В шестнадцатом: «Труды праведного — к жизни, успех нечестивого — ко греху». И в двадцать первом: «Уста праведного пасут многих, а глупые умирают от недостатка разума».
Теперь куда бы Уилл ни посмотрел, он везде натыкался на это слово. Дикая усталость и нервное истощение затуманили его сознание. Ему казалось, что чьи-то злые, ворчливые голоса вновь и вновь выкрикивают это слово ему прямо в уши.