Посуда звякает, когда она сдвигает ее на край стола и бухает передо мной ветхую книгу в кожаном переплете. Бумага давно пожелтела, некоторые страницы даже растрескались. Слюнявя палец, старушка принимается их быстро листать. А у меня внутри все сводит судорогой от небрежного обращения с таким раритетом. Семнадцатый век. А может, и старше.
– Тут читай! – она стоит надо мной, уперев руки в стол.
Блин… Ну почему нельзя было просто сказать, куда мне переться за манускриптом, раз его больше нет у Германа. Зачем устраивать какой-то экзамен?
Еле удерживаясь, чтобы не возвести глаза к потолку, беру скомканное полотенце, что лежит рядом, поверх кадки с бегониями, и тщательно вытираю пальцы. И все равно не решаюсь прикоснуться к книге руками без перчаток, как это делает Вера Ильинична.
Окидываю взглядом текст. Завитки, непривычные буквы, переходы… Какой-то ненастоящий старославянский. Я бы сказала, очень условный. С натяжкой… Но подчиняюсь ее напору, отчетливо читаю, вслушиваясь в мелодику языка:
– На сырой земли во дни сумрачна,
Колось прорасте сквозь хлад лютый.
Днесь расцвет зари явить благословенна,
Да вздохом жизни поле исполнить.
– Переведи! – просит старушка, хитро прищурившись.
Что тут переводить? И так все вроде понятно… Но делаю глубокий вдох и на ходу придумываю формулировку на современный русский:
– В сырой земле в туманной темени
Сквозь лютый холод колос прорастает.
А рассвет благословенно светом озаряет
И дыханием новым поле оживляет.
– Неплохо, неплохо! Умничка, – хвалит она, похлопывая меня по плечу. – А дальше?
– Так тут больше нет ничего, – фыркаю недоуменно. – На другой странице?
– Нет, тут, – настаивает.
Пробегаю строки еще раз сверху вниз: ничего не упустила. Ни одного словечка.
– А ты глазки-то свои закрой, – шепчет мне ведьма. – Да через себя пропусти.
Блин, ну что за фокусы. Часики-то тикают. А у меня обратный билет на вечер. А еще столько сделать нужно: манускрипт забрать, с Алинкой попрощаться. Маме с отчимом позвонить, они вообще думают, что я на Алтае с группой, а не за Уральским хребтом… А я тут всякой фигней занимаюсь…
– Ладно, – соглашаюсь, лишь бы побыстрее все закончилось. Раз уж такая цена, чтобы выудить информацию у старой ведьмы, придется играть по ее правилам.
Откидываюсь в кресле и плотно закрываю веки. Произношу еще раз четверостишие вслух. А потом про себя. Сначала в первоначальном варианте, а потом в своем собственном переводе. И почему-то второй вариант звучит легче, быстрее, рождая в воображении яркие, почти осязаемые картинки и запахи. Вижу раннюю весну, черную жирную землю. Птиц, ищущих пропитание на вспаханной еще с осени пашне. Маленькое зернышко пшеницы в ее глубине. Как в ускоренной съемке, оно набухает, прорастает, тянется сквозь толстый грунт к свету. Ломает пласты земли, пробиваясь тоненьким стебельком к новой жизни…
Внезапно, неожиданно для самой себя я выпрямляюсь и широко распахиваю глаза. И выдаю совершенно другой текст, пристально уставившись на старушку:
– Сквозь стылый мрак зерно пробудится,
Серебро времен с твоих прядей спадет.
Пусть свет рассветный в косах искрится –
Молодость явится, седина уйдет!
– Ну вот, сразу бы так! – Вера Ильинична довольно, заливисто смеется. А у меня сердце ухает в пятки, и я не удерживаюсь от вскрика, наблюдая, как ее седые, почти белые волосы наливаются иссиня-черным блеском.
Глава 7
Я отшатываюсь и вскакиваю на ноги, чуть не опрокидывая плетеное кресло. Передо мной уже не сгорбленная старушка, а женщина лет пятидесяти, с сияющими гладкими волосами насыщенного черного цвета. Ничего себе метаморфоза… Еще минуту назад она выглядела на добрых восемьдесят! А теперь кожа разгладилась, стала гладкой, на щеках игривый румянец…
Эти странные слова, что я выудила из недр своего подсознания, про зерно и седые пряди, не иначе, как заклинание, возвращающее молодость. И это я его сотворила! Но как? Одно дело – проговорить четверостишие вслух, пусть и неизвестно откуда взявшееся, но совсем другое – сделать так, чтобы оно сработало. Тут нужна настоящая магия, врожденная или данная темными силами, кипящая в крови, чтобы слова обрели силу. А мои способности совсем другого рода. И до этого момента я была абсолютно уверена в этом, казалось бы, непреложном факте.