Старик махнул рукой и больше уже ничего не говорил и не вспоминал, и, как узнал потом Сергачев, в том же году и умер, один, в маленькой комнате большой коммунальной московской квартиры…
А по делу «Эсфирь» старшина Кузнецов так ничего и не вспомнил, потому что все, кто хоть немного знал о деятельности двух спецподразделений СС – «Эсфирь» и «Юдифь», бесследно сгинули в далеком сорок пятом году.
А у озера Швилов тогда были найдены трупы пятерых эсэсовцев, служивших в этом подразделении, и все пятеро были убиты выстрелом в затылок, их имена узнали по номеру-татуировке на руке, которую делали членам СС и по единственному сохранившемуся документу – интендантской ведомости о постановке на довольствие в сборном лагере недалеко от Потсдама.
Но все это было потом, а тогда, в пятьдесят третьем, ждал Петра Сергачева еще один удар, тяжелый, едва не сломавший его жизнь.
В июле, сразу после знаменитого Пленума ЦК, осудившего деятельность Лаврентия Берии, его отец и мать покончили с собой. Они застрелились в далекой Бухаре, в огромной квартире, положенной по должности генералу МТБ Питеру Шлихтеру.
Иван Павлович Шмидт приехал в общежитие МГИМО ранним июльским утром.
Он не стал подниматься в комнату, где жил Петр Сергачев, а вызвал его вниз, посадил в большую служебную машину и отвез далеко за город, на берег какой-то речки, и только там, сев в траву и усадив рядом с собой Петра, рассказал ему о смерти отца и матери.
Петр почему-то не удивился, от отца всегда исходило ощущение близкой смерти, как в комнате, где долго лежит тяжело больной человек, а мать, – она любила отца и, наверное, не могла поступить иначе…
– Ты должен понять и простить своих родителей, – тихо сказал Шмидт, – это было сложное и страшное время. Сталин…
Шмидт не закончил свою мысль, а полез в карман за баночкой монпансье, которое теперь сосал вместо вредного «Беломорканала».
– Я тебе советую, Петр, взять сейчас, сегодня же, академический отпуск и уйти в монастырь…
– Что? – изумился Петр. – Я, член партии, и – в монастырь?
– Именно потому, что ты – член партии. Считай это первым серьезным партийным поручением. До этого, небось, только стенгазеты выпускал?..
– Ну, в общем, да, – смутился Сергачев. – Я же студент, учусь, что я еще могу сделать…
– Значит, пора приступать к настоящей работе. Придешь завтра на Старую площадь, на проходной я оставлю тебе пропуск, скажешь – к генерал-лейтенанту Шмидту, тебя проводят.
– Вам генерала дали, Иван Павлович! Давно?
– Недавно, учли мои заслуги в годы войны, – слово «заслуги» прозвучало в устах Шмидта как-то странно, словно не гордился он ими, а мучился от того, что тогда было, и не хотел об этом вспоминать.
Академический отпуск студенту четвертого курса Петру Сергачеву оформили быстро. Словно не был он партийцем, ударником учебы и одним из немногих сталинских стипендиатов в институте. Декан сразу подписал все нужные бумаги, не стал ни о чем расспрашивать и даже не подал на прощанье руку, хотя всегда здоровался с одним из лучших своих учеников и обещал стать его научным руководителем, когда дело дойдет до написания диплома.
Петр воспринял это как само собой разумеющееся, может быть, и сам он в подобной ситуации повел бы себя точно так же. Комендант общежития, отставник-смершевец, попросил освободить комнату в течение двух дней, но Петр съехал сразу, благо все вещи уместились в тот самый фанерный чемодан, с которым он три года назад приехал в Москву. Он оставил чемодан в камере хранения Казанского вокзала, переночевал там же, в зале ожидания, среди пестро одетых таджиков и татар, чью живую речь начал уже забывать. Идти на квартиру к генералу Шмидту он почему-то не мог.
На следующий день он пришел в большое здание на Старой площади, где ему был заказан пропуск, капитан ГБ провел его в большой генеральский кабинет, где состоялся долгий разговор, направивший его жизнь совсем в другое русло.
– Партии виднее, на какой участок фронта тебя послать, – повторил полковник Шмидт слова, сказанные три года назад.
Кроме генерала Шмидта и Сергачева, в кабинете был еще один человек, большой, солидный, с длинной окладистой бородой и какими-то удивительно белыми чистыми руками. Бородач в разговоре почти не участвовал, сидел, оперев бороду на сложенные ладони, слушал и внимательно смотрел на Петра.
– Извини, – сказал генерал Шмидт, – но таков порядок: тебе придется сначала расписаться вот здесь и здесь.
И он подвинул Петру два заготовленных заранее листа бумаги, поверх которых лежала дорогая самописка с золотым пером.
– С сегодняшнего дня ты являешься сотрудником Министерства государственной безопасности. Секретным сотрудником. Поэтому твоего имени не будет знать никто, кроме меня и товарища полковника, – он указал на бородача, и тот согласно кивнул. – Во всех бумагах, донесениях, справках и так далее ты будешь фигурировать под именем «Инок». Где твои вещи? На вокзале? Хорошо. Значит, по пути заедете на вокзал, а потом – на нашу базу, под Москвой. Там ты поживешь недельку, подучишься и – за дело. Первый год тебе придется пожить в одном северном монастыре, знаменитом, старинном. Сначала простым послушником будешь, а потом и постриг примешь, – слово «постриг» Шмидт произнес непривычно, с ударением на «о», – станешь монахом, или, по-православному, иноком. В детали тебя посвятит товарищ полковник, ему и будешь подчиняться.
Бородатый полковник снова кивнул.
Сергачев поставил свою подпись на обеих листах бумаги, на всю жизнь связав себя с секретными службами Советского Союза.