Олив подсказала ему посадить несколько нозернспаев и грей-венстинов, лучшие сорта для яблочного пирога. Спросила, как Кенди, почему не приехала с ним.
Гомер ответил, что Кенди очень занята. Все ее полюбили, детишки так и виснут на ней. Трудно будет уезжать, поделился Гомер будущей заботой; они там очень нужны. Столько дел, что даже один день нелегко урвать.
– Значит, ты не останешься ночевать? – спросила Олив.
– Очень много забот, но мы обязательно вернемся. Когда надо будет выставлять улья.
– Ко Дню матери, – уточнила Олив.
– Точно, – сказал Гомер и поцеловал Олив, щека у нее была прохладная и пахла пеплом.
Саженцы помогали грузить Злюка Хайд и Эрб Фаулер.
– Ты хочешь один посадить сад сорок на сорок? – спросил Злюка. – Смотри, чтобы земля хорошо оттаяла.
– Смотри, пуп не надорви, – сказал Эрб.
– Как Кенди? – спросила Толстуха Дот. «Стала почти такая же огромная», – подумал Гомер. И ответил:
– Прекрасно. Только очень занята.
– Догадываюсь чем, – сказала Дебра Петтигрю.
В котельной под омаровым садком Рей Кендел сооружал собственную торпеду.
– Для чего? – спросил Гомер.
– Просто хочу узнать, могу ли я сам ее собрать.
– А в кого будете стрелять? И из чего? – допытывался Гомер.
– Самое главное для этого – гироскоп, – сказал Рей. – Выпустить торпеду нетрудно. Труднее поразить цель.
– Этого я не могу понять, – признался Гомер.
– А я вас. Вот вы хотите посадить сад для приюта. Похвально. Но вас здесь не было пять месяцев, а моя дочь не могла вырваться на день, повидаться с отцом, очень занята. Я этого тоже не понимаю.
– Мы приедем, когда зацветут сады, – опустив глаза, сказал Гомер.
– Самое прекрасное время года, – только и ответил Рей.
По дороге в Сент-Облако Гомер спрашивал себя, что прячется за уклончивостью и даже холодностью Рея Кендела. Он как бы хотел сказать ему: «Вы от меня таитесь, так знайте, я ни о чем вас расспрашивать не буду».
– Делает торпеду! – воскликнула Кенди, встретив Гомера. – Зачем?
– Поживем – увидим, – ответил Гомер. Д-р Кедр помог им разгрузить саженцы.
– Какие-то они хилые, – сказал он.
– Им еще расти и расти. Они будут плодоносить через восемь-десять лет, – объяснил Гомер.
– Ну, этих яблочек мне не дождаться.
– Яблони сами по себе очень украсят холм.
– Но уж очень они хилые.
Ближе к верхушке холма земля еще плохо оттаяла. Хорошие ямы не получались. На дне собиралась вода, натекавшая сверху – в лесу кое-где лежал снег. Надо бы подождать с посадками, но корни саженцев могут загнить, и от мышей, жди пакости. Его раздражало, что он не может согласовать сроки событий: яблони сажать рановато, а Кенди вот-вот родит. Но управиться с садом до появления младенца просто необходимо.
– Как это я умудрился воспитать в тебе такую скрупулезность? – диву давался д-р Кедр.
– Хирург должен быть скрупулезным.
К середине апреля все ямы были готовы и сад посажен. Гомер работал не разгибаясь три дня; ночью спина так ныла, что он не мог спать, ворочаясь с боку на бок, как Кенди. Наступили теплые весенние ночи, под толстым одеялом было жарко; и когда у Кенди стали отходить воды, они сначала подумали, что это она вспотела.
Гомер отвел Кенди в больничное отделение. Сестра Эдна занялась обычным приготовлением роженицы, а Гомер отправился за д-ром Кедром, ожидавшим в кабинете сестры Анджелы, когда его позовут.
– Этого буду принимать я, – сказал он. – Родному человеку всегда труднее. А отцы в родильной только мешают. Если хочешь, можешь, конечно, быть рядом, только ни во что не вмешивайся.
– Хорошо, – кивнул Гомер, явно нервничая. Это с ним было так редко, что д-р Кедр улыбнулся.
Сестра Эдна возилась с Кенди, а сестра Анджела скребла и мыла, готовя родильную. Гомер уже надел маску, но, услыхав в спальне мальчиков шум, пошел взглянуть, что там приключилось. Один из Джонов Кедров или Уилбуров Уолшей вышел во двор пописать к мусорному баку и вспугнул копающегося в нем большого енота; енот бросился наутек, а мальчишка от страха надул в трусы. Гомер поменял трусы, хотя ему не терпелось вернуться в родильную.
– Ночью писать лучше в доме, – объяснял он всей спальне. – А Кенди сейчас рожает младенца, – добавил он неожиданно для себя.
– Кого? – спросил кто-то.
– Или мальчика, или девочку.
– А как вы его назовете?
– Меня назвала сестра Анджела.
– И меня! – откликнулось несколько голосов.
– Девочку назовем Анджела, – сказал Гомер.
– А мальчика?
– Мальчика – Анджел. Это все равно что Анджела, только без «а» на конце.
– Анджел? – переспросил кто-то.
– Точно, – ответил Гомер Бур и поцеловал одного за другим всех сирот.
– А вы его оставите здесь? – вопрос догнал Гомера уже на пороге.
– Нет, – ответил он невнятно, натягивая маску.
– Что? Что? – закричали сироты.
– Нет, – приспустив маску, громко произнес Гомер.
В родильной было жарко. Никто не ожидал такого резкого потепления, сетки в окнах были еще не вставлены, и д-р Кедр не разрешил их открыть.
Услыхав, что младенца, мальчика или девочку, назовут ее именем, сестра Анджела разрыдалась, потоки слез так и хлынули из глаз, и д-р Кедр велел ей сменить маску. Коротышка сестра Эдна с трудом дотягивалась до лба д-ра Кедра, по которому лил пот. И когда появилась головка, одна капля упала на крошечный висок. Так Уилбур Кедр буквально своим потом окрестил еще не совсем родившегося младенца. А Давид Копперфильд родился в рубашке, вдруг почему-то вспомнилось Гомеру.
Плечики, по мнению д-ра Кедра, немного задерживались. Он взял в обе руки подбородок с затылком и слегка потянул младенца вниз, пока не показалось одно плечико. Тут же появилось второе, и весь младенец вывалился наружу.
Гомер, прикусив губу, одобрительно кивнул. – Анджел! – возгласила сестра Эдна, обращаясь к Кенди, все еще улыбавшейся под действием наркоза.
Сестра Анджела отвернулась, промочив насквозь вторую маску.