Мимо их столика прошел какой-то мужчина в белом костюме, бросив на ходу: «Костя, приветствую!». Константин лишь едва заметно кивнул.
Он достал из кармана телефон. Не очередной iPhone, а массивный, отделанный кожей Vertu. Марина усмехнулась про себя. Такие аппараты здесь до сих пор считались главным доказательством состоятельности — громче, чем дорогие часы, заметнее, чем машина. Он посмотрел на время.
— Мне пора. Спасибо, что уделили время.
Он подозвал официантку, положил на блюдце свернутую пятитысячную купюру.
— И не торопитесь с папкой, — сказал он, уже поднимаясь. — Иногда, чтобы увидеть картину целиком, нужно просто дать пыли осесть.
Он встал, кивнул ей и ушел, не оборачиваясь. Его походка была такой же неторопливой и уверенной, как и весь его облик.
Марина осталась сидеть одна. Кофе остыл. А в душном воздухе, казалось, навсегда застыл его низкий голос и это последнее, брошенное с хирургической точностью слово — «одиноко». Он не просил ни о чем. Просто поставил диагноз.
Игра только началась. И она с пугающей ясностью понимала, что уже сделала свой первый, необратимый ход, просто придя сюда.
Часть 2: Первый шаг за черту
Следующие несколько дней превратились в странное, натянутое, как струна, ожидание. Марина пыталась зарыться в работу, но папка с синей тесьмой, лежащая на краю стола, словно пульсировала, излучая невидимое тепло. Она злилась на себя. Глупая, непростительная слабость. Зачем она пошла? Что хотела доказать? Теперь она чувствовала себя так, словно сама попала под микроскоп. Он молчал, и это молчание было хуже любого давления.
Прошла почти неделя. Марина почти убедила себя, что тот разговор был единичным эпизодом без продолжения. Эта мысль приносила облегчение и, как ни странно, легкое разочарование.
Звонок раздался в субботу вечером. Она была дома, на своей просторной, увитой виноградом террасе. На столике стоял бокал с белым вином — «Совиньон Блан», который она купила на прошлой неделе, поддавшись минутной слабости. Отдала почти три тысячи — безумные деньги для вина, которое пьешь в одиночестве, — но ей отчаянно захотелось чего-то настоящего, что не было бы компромиссом.
Номер был скрыт.
— Слушаю.
— Марина? Добрый вечер. Это Константин.
Он назвал ее по имени. Просто «Марина».
— Я слушаю вас, Константин Андреевич, — подчеркнуто официально ответила она.
— Не будьте такой строгой. Сегодня суббота. Я звоню не по работе. У меня личная, почти соседская просьба.
Марина напряглась. Вот оно. Началось.
— Тут такое дело, — говорил он легко. — Моя яхта стоит в порту, пришел новый двигатель из Италии. А таможня придирается к какой-то бумажке. Я, конечно, могу решить вопрос, но это будет шумно. А я не люблю шум. Узнал, что замначальника таможенного поста, некий Кирилл Семенович, — кажется, одноклассник вашего бывшего мужа.
Ее бывший муж. Павел. Связи в этом городе, как старые долги, никуда не деваются.
— Я не общаюсь с ним, — холодно отрезала она.
— И не нужно. Просто позвоните этому Кириллу. Как старая знакомая. И между делом упомяните, что ваш добрый знакомый, Константин Романов, немного заскучал в порту. Просто по-человечески.
— Константин Андреевич, я не буду этого делать. Никогда. Это не обсуждается, — сказала она так твердо, как только могла, и нажала «отбой».
Сердце колотилось. Она отказала. Поставила точку. Прошла по краю, но удержалась. Марина налила себе еще вина, чувствуя горькое торжество.
На следующий день курьер доставил небольшую коробку. Внутри, на бархатной подложке, лежали четыре пирожных — ее любимые, миндальные, из той самой кондитерской, где запись велась на недели вперед. К коробке была приколота визитка без телефона. На обороте — одна строчка его размашистым почерком.
«Простите за вчерашнюю бестактность. Я все понимаю. К.»
Никакого давления. Никаких просьб. Только извинение и… понимание. Он снова бил в ту же точку. Марина смотрела на эти пирожные, и ее решимость таяла. Он был тонким психологом. Не требовал, а заставлял ее саму чувствовать себя неправой, черствой. Он отступил, давая ей возможность сделать шаг самой.
Она не притронулась к пирожным, но и не выбросила. Всю ночь металась, почти не спала. «Судья Вольская» твердила, что это ловушка. «Женщина Марина» шептала в ответ: «А что, собственно, произойдет? Просто звонок. Мелочь. Неужели ты настолько боишься? Это же не по делу. Это просто… по-человечески».