Когда они вернулись на катер, он набросил на ее мокрые, дрожащие плечи большой, сухой плед. Ее тело под ним было обнажено.
Он подошел сзади. Бесшумно. Она почувствовала его тепло спиной. Он обнял ее поверх пледа, утыкаясь лицом в ее мокрые волосы.
— Вы пахнете морем, — прошептал он ей на ухо.
Его руки скользнули под плед, уверенно и нежно касаясь ее плеч, медленно спускаясь по спине, очерчивая талию. Марина замерла, перестав дышать. Ее тело откликнулось на его прикосновение мгновенной, неконтролируемой волной жара. Он не говорил ни слова, просто держал ее в своих объятиях, и это было интимнее любого поцелуя. Она медленно откинула голову ему на плечо, закрывая глаза. В этот момент она сдалась. Не ему. Себе.
...Она проснулась от мягкого покачивания и запаха кофе. Она лежала в небольшой, но уютной каюте, на широкой кровати, укрытая легким одеялом. На ней была его белая, пахнущая им и морем рубашка. На столике рядом стояла чашка дымящегося кофе и лежал огромный, идеальный персик.
Она села, чувствуя себя странно отдохнувшей и совершенно опустошенной. Что было ночью? Память подсовывала лишь обрывки ощущений: тепло его рук, вкус соли на губах, шепот волн... Было ли что-то еще? Или это был лишь сон, рожденный шампанским и лунным светом? Она не знала ответа. И это незнание было самым волнующим и самым страшным, что с ней когда-либо случалось.
Она вышла на палубу. Катер медленно шел к берегу. Занимался рассвет. Он стоял у штурвала, спокойный и сосредоточенный. Услышав ее шаги, он обернулся.
— Доброе утро, — сказал он просто, и в его глазах не было ни торжества, ни насмешки. Только спокойное, глубокое тепло.
Он просто кивнул ей. В этом кивке было все: и общая тайна, и признание того, что теперь они связаны чем-то большим, чем просто дело о спорном участке земли. Они стали частью одной волны. И шторм был еще впереди.
Часть 4: Жатва
Возвращение в город было похоже на пробуждение от яркого, запретного сна. Он довез ее до дома, остановив машину за квартал.
— Спасибо, что выслушали, Марина, — сказал он так же ровно.
— Это было… неосторожно, — выдохнула она, не глядя на него.
— Жизнь вообще неосторожная штука. Особенно здесь.
Она вышла из машины и, не оборачиваясь, пошла к своему дому. Она чувствовала его взгляд на своей спине, и этот взгляд обжигал сильнее, чем утреннее солнце. Она знала, что эта ночь не была просто «разговором по душам». Она была последней ступенью перед требованием платы.
Следующие дни она жила как в тумане. Работа превратилась в механический процесс. Она подписывала бумаги, вела заседания, но ее мысли были далеко, в море, в той тихой бухте под луной. Она злилась на себя, презирала, но ничего не могла поделать. Он проник под ее броню, нашел трещину и заполнил ее собой.
Дело о земле неумолимо приближалось к финалу. Осталось последнее заседание. Давление нарастало. Ей намекали «сверху», что нужно «подойти взвешенно». Она оказалась между молотом и наковальней.
Он не звонил. Не писал. Опытный охотник, он знал, что иногда лучшее, что можно сделать, — это просто ждать.
Развязка наступила за два дня до финального заседания. Вечером ей позвонил отец. Его голос звучал непривычно оживленно, почти восторженно.
— Мариночка, привет! Ты не представляешь, с каким человеком я сегодня познакомился! Константин Андреевич Романов. Умница, интеллигентнейший человек, меценат! Он зашел ко мне в больницу, мы разговорились. Представляешь, он хочет помочь нашему отделению с закупкой нового оборудования из Германии! Совершенно бескорыстно! Говорит, просто хочет сделать что-то для города. Настоящий человек, побольше бы таких.
Марина слушала, и кровь стыла у нее в жилах.
— Он, кстати, сказал, что знаком с тобой по какому-то делу, — беззаботно продолжал отец. — Такой приятный в общении. Ты уж там, дочка, будь повнимательнее, не обидь хорошего человека случайно.
Она что-то пролепетала в ответ и повесила трубку. В ушах стоял шум, похожий на шум прибоя. Это было страшнее любого шантажа. Никаких угроз. Никаких фотографий. Только восхищение в голосе самого близкого ей человека. Он не просто втянул ее отца — он сделал его своим союзником, своим адвокатом. Теперь любое ее решение против Романова становилось предательством отца, который ему так искренне доверился. Он обезоружил ее, нанеся удар чужими, самыми дорогими ей руками.