Анна пыталась вырваться, но его хватка была стальной. Алкоголь ударил в голову, смешав страх с тупой оторопью.
— От... отстань! — выдавила она.
— «Отстань»? — Жан усмехнулся, коротко и беззвучно. В его глазах не было ничего человеческого, только холодное безумие контролера, чьи правила нарушили. — Вы даже не понимаете, в какую игру играете, глупая девочка. Вы выпрыгнули из клетки прямо в волчью стаю. — Он наклонился еще ближе, его шепот стал ледяным лезвием, вонзающимся прямо в мозг. — Видите этих мужчин? — он едва заметно кивнул в сторону зала, скрытого занавесом. — Они пьяны. Они возбуждены музыкой, толпой, видом молодых девушек вроде вас. Они видят вас – богатую, пьяную, беспомощную. Вы думаете, они будут спрашивать разрешения? Вежливо ухаживать? — Его губы искривились в жестокой усмешке. — Они возьмут то, что хотят. В темном углу. В туалетной кабинке. В переулке. И вы даже не сможете сказать «нет». Потому что вы будете слишком пьяны. Потому что вас будет слишком много. Потому что ваш крик никто не услышит в этом грохоте. Потому что вы сами пришли сюда, отвергнув защиту.
Каждое слово било, как нож. Анна почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Страх, настоящий, животный, пронзил алкогольный туман. Она представила это. Липкие руки, перегарящее дыхание, беспомощность... Жан видел ее ужас и продолжал, безжалостно:
— И это только то, что могут сделать незнакомцы. Вы думаете, Натаниэль позволит этому случиться? — В его голосе, когда он произнес имя дворецкого, мелькнула тень чего-то, похожего на страх. — Он не позволит. Но его методы «спасения»... — Жан резко отпустил ее плечи, но не отошел, блокируя путь. — ...вы уже пробовали на вкус. Коктейли. Наблюдение. Лишение свободы. И это – цветочки. Вы разбудили зверя, мисс Штейнер. Играя в мятежницу. Вы думали о последствиях? О том, как он вернет порядок? Как он вас накажет, чтобы вы навсегда запомнили свое место?
Он выпрямился, поправил галстук. Ярость в его глазах уступила место ледяной, абсолютной уверенности в своей правоте и ее полной беззащитности.
— Машина ждет на служебной парковке, — произнес он ровно, уже без шипения, но с неоспоримой властью в голосе. — Вы пойдете со мной сейчас. Тихо. Покорно. Если вы крикнете, устроите истерику или попытаетесь бежать, я применю силу. Я не Натаниэль, я не буду церемониться. И потом... — он посмотрел на нее с леденящим презрением, — ...вам придется иметь дело не только со мной. Понятно?
Анна стояла, прислонившись к стене, дрожа всем телом. Алкогольное тепло сменилось ледяным ужасом. Картины, нарисованные Жаном – и насилие в баре, и месть Натаниэля – сливались в один кошмар. Ее бунт привел ее в самое пекло. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, слезы катились по щекам, смывая тушь и остатки боевого раскраса свободы.
Жан раздвинул тяжелую занавеску, пропуская ее вперед. Он шел следом, его присутствие было как плеть на ее спине. Они прошли через шумный бар, но Анна уже не видела веселья. Она видела только хищные взгляды, о которых говорил Жан. Она видела ловушку.
Menotte
Черная машина Натаниэля ждала у открытого багажного отсека. Сам дворецкий стоял рядом, безупречный и невозмутимый, его руки в белых перчатках сложены за спиной. Он смотрел на Анну, подходящую с отсутствующим выражением лица, с размазанной тушью и дрожью от холода вечера. В его глазах не было ни гнева, ни удивления. Только... удовлетворение. Как у хозяина, чья сбежавшая собачка вернулась домой, виноватая и послушная. Он молча указал жестом на открытую дверь салона.
Анна, не глядя на него, залезла внутрь. Жан сел рядом, захлопнув дверь. Натаниэль сел за руль. Машина тронулась с места с бесшумной плавностью, увозя ее обратно в мир идеального, душного порядка. Цена свободы оказалась слишком высокой. И теперь Анна знала – платить придется ей. И платить сполна.
Дорога домой в черном Mercedes S-Class была камерой пыток на колесах. Тишина висела густая, вязкая, пропитанная запахом дорогого кожаного салона, ее дорогих духов (уже смешавшихся с дымом бара и потом страха) и... холодной яростью Натаниэля, исходившей от водительского сиденья. Анна сидела, прижавшись к дверце, глядя в затемненное окно, по которому стекали отражения ночных огней, как слезы. В ушах еще звенели слова Жана, его откровенные, грязные угрозы. А рядом был он – архитектор этого ада, ее безупречный тюремщик. Он не сказал ни слова. Ни упрека, ни вопроса. Его молчание было громче крика. Он просто вел машину с хищной плавностью, его профиль в свете приборной панели был высечен из мрамора – красивый, бесстрастный, нечеловеческий.