Жан, сидевший рядом с ней, излучал удовлетворенную усталость солдата, выполнявшего грязную работу. Он смотрел в свое окно, изредка украдкой бросая на Анну взгляд, полный презрительного любопытства – как на раненое, но опасное животное.
Машина бесшумно катила по подъезду особняка. Натаниэль вышел, обошел капот и открыл дверь Анне. Его рука в белой перчатке была протянута. Она проигнорировала ее, вылезая сама. Ее ноги подкосились, и она едва не упала, схватившись за дверной косяк. Натаниэль не поддержал. Он ждал, пока она обретет шаткое равновесие.
— Проводите мисс Анну в ее покои, мистер Жан, — произнес он ровно. — Я принесу успокоительное.
Жан кивнул, его рука легла на локоть Анны уже без прежней грубой силы, но с неумолимой направляющей функцией. Он поднял ее по лестнице, его шаги тяжелые и усталые после учебного дня и ночной работы. В ее спальне он остановился у порога.
— Спокойной ночи, мисс Штейнер, — произнес он с подчеркнутой, ледяной вежливостью, которая звучала как насмешка. — Постарайтесь отдохнуть. Вам предстоит... многое осмыслить.
Он ушел, оставив ее одну в огромной, вдруг ставшей чужой комнате. Анна стояла посредине, дрожа. Платье пахло баром, сигаретами, ее собственным страхом. Волосы растрепались, тушь размазана. Она была жалкой пародией на ту безупречную куклу, которую он создавал утром.
Через несколько минут бесшумно открылась дверь. Вошел Натаниэль. В одной руке он нес серебряный поднос с высоким стаканом воды и двумя маленькими белыми таблетками –похожих на те, что она спрятала прошлой ночью. В другой руке был большой, невероятно мягкий плед из кашемира цвета сливок.
Он поставил поднос на туалетный столик. Затем, не глядя на нее, подошел. Его движения были по-прежнему безупречны, но в них чувствовалась какая-то... напряженная сдержанность. Как будто внутри него что-то клокотало, с трудом удерживаемое железной волей.
— Снимите платье, мисс Анна, — сказал он тихо, но так, что ослушаться было невозможно.
Анна, словно во сне, повиновалась. Пальцы плохо слушались, застежки не поддавались. Натаниэль ждал, не предлагая помощи. Когда платье упало к ее ногам, оставив ее в одном белье, дрожащую от холода и стыда, он развернул плед.
Он не просто накинул его на нее. Он окутал. Движениями неожиданно резкими, почти грубыми, он закутал ее с головой в нежную ткань, как в кокон, как в саван. Он стягивал плед вокруг ее плеч, ее рук, так плотно, что дышать стало трудно.
— Вы достигли дна, мисс Анна, — заговорил он. Голос был тихим, но каждое слово падало, как капля ледяной воды на раскаленную плиту. — Побег. Ложь. Публичный скандал. Алкоголь. Дешевый бар. Грязь. — Он перечислял, как пункты обвинительного заключения. — Вы вели себя не как наследница Штейнеров. Вы вели себя как... — он сделал едва заметную паузу, подбирая убийственное слово, — ...как дрянная девчонка с подворотни, которой нечем гордиться, кроме своей распущенности.
Анна замерла. Он никогда не позволял себе таких слов. Никогда не выходил за рамки безупречно-вежливой жестокости. "Дрянная девчонка" – это был прорыв плотины. Это был срыв.
— Я хотела быть свободной! — вырвалось у нее, голос хриплый от слез и выпивки. — Хоть раз! Хоть где-то не под вашим микроскопом! Хоть без ваших коктейлей и вашего... вашего порядка!
— Свободной? — Натаниэль усмехнулся. Звук был коротким, сухим, безжизненным. — Вы были не свободны. Вы были беззащитны. Глупо выставлена напоказ. Как лакомый кусок для любого проходимца. Жан рассказал мне, что могло с вами случиться. — Он сделал шаг вперед. Его фигура вдруг показалась огромной, заполняющей комнату. — И знаете что самое отвратительное? Вы сами этого хотели. Своим побегом. Своим поведением. Вы искали этого. Этого... унижения. Потому что не способны нести бремя своего положения.
Он почти кричал последние слова, его голос сорвался на непривычную хрипотцу. Маска безупречности треснула, обнажив ярость, накопленную за годы подавленного контроля, за ее бесконечные выходки, за этот позорный вечер. Его глаза горели темным, почти животным огнем.
Анна, вместо того чтобы сжаться от страха, вдруг выпрямилась. Алкогольная смелость смешалась с отчаянием и новым, острым желанием ударить его в ответ. За все. За унижение Жаном. За слово "дрянь".
Она сделала невероятное усилие и высвободила из плотного кокона пледы руки. Не для того, чтобы ударить или оттолкнуть. Она резко протянула их к нему вперед, запястьями вверх, как будто ожидая наручников. Ее глаза горели вызовом, смесью ненависти и отчаяния.