— Спокойной ночи, мисс Анна, — он склонил голову – идеальный, бесчувственный механизм. — Приятных снов.
Он вышел так же бесшумно, как и вошел, оставив ее с холодным пластиком на запястье, который мерцал зеленым огоньком, как зловещий светлячок в темноте комнаты. Он не кричал. Не угрожал. Он просто... модернизировал тюрьму. Сделал ее технологичной, невидимой и от этого – абсолютной.
Анна подняла руку, разглядывая ремешок. Он не был тугим, но ощущался как кандал. Она потянула за него – не поддавался. Она попыталась поддеть ногтем застежку – безуспешно.
И тогда она поняла. Она действительно проиграла. Вчерашняя "победа", ее вызов, ее попытка докричаться до чего-то человеческого в нем – привела только к этому. К тому, что он окончательно похоронил в себе все человеческое и стал чистым, абсолютным контролем. Ее отчаяние он воспринял не как крик о помощи, а как системную ошибку, требующую технического решения.
Зеленый огонек мерцал, отслеживая каждый ее вздох, каждую вспышку страха. Он был всегда с ней. И теперь – навсегда.
Отчаяние
Зеленый огонек стал ее новым богом, тираном и спутником. Он мерцал ровно, когда она лежала, пытаясь дышать глубже, чтобы успокоить предательски скачущий пульс. Он учащенно мигал, когда она вставала, когда делала резкое движение, когда вспоминала пустые глаза Натаниэля. Он был вездесущим, немым укором и доказательством ее полного поражения.
Натаниэль не появлялся. Но его присутствие ощущалось в каждом мерцании светодиода. Анна ловила себя на том, что разговаривает с ним в голове, оправдывается, злится, умоляет – все для этого бездушного кусочка пластика и его хозяина. Он добился своего. Он был в ее голове постоянно, даже в своем физическом отсутствии.
На третий день ее вызвали к отцу.
Герман Штейнер сидел в своем кабинете за массивным дубовым столом. Он выглядел усталым и озабоченным.
— Анна, садись, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг. — Натаниэль сообщил, что ты неважно себя чувствуешь. Переутомление, нервы. Говорит, нужен полный покой и... наблюдение.
Анна молча села в кресло, спрятав руку с браслетом под складками платья.
— Я... да, папа. Немного, — прошептала она.
— Я нанял нового человека, Жана, для твоей безопасности. Натаниэль высоко о нем отзывается. Говорит, тот предотвратил какую-то... неприятную историю с твоим участием. — Отец наконец посмотрел на нее, и в его глазах читалось не столько беспокойство, сколько досада. — Аня, я занят. Очень занят. Мне некогда разбираться в твоих девичьих капризах и выкрутасах. Ты должна понимать – твое поведение, твоя репутация – это часть имиджа семьи, часть бизнеса. Натаниэль обеспечивает порядок. Я доверяю ему в этом безоговорочно. И ты должна доверять. Слушаться. Понятно?
Он не спрашивал, что за «неприятная история». Он не видел браслета на ее руке. Он видел только результат – дочь, сидящую с опущенной головой, и безупречного управляющего, который доложил о «переутомлении». Натаниэль все продумал. Он изолировал ее не только физически, но и морально, выставив ее проблемой, «девичьим капризом», который мешает серьезным людям заниматься серьезными делами.
— Понятно, папа, — выдавила она.
— Хорошо. Иди отдыхай. И сделай так, чтобы Натаниэлю больше не приходилось приходить ко мне с такими докладами.
Она вышла из кабинета, чувствуя себя окончательно и бесповоротно одинокой. Даже отец был теперь частью системы Натаниэля.
Каждое ее всхлипывание, каждый шепот, каждый стук сердца – все принадлежало ему.
Анна замерла посреди комнаты. Она обвела взглядом роскошные стены, антикварную мебель, тяжелые портьеры. Вся эта красота, все это богатство вдруг предстало перед ней как гигантская, прекрасно обставленная ловушка. Она была не просто узницей. Она была экспонатом в музее собственной жизни, за которым круглосуточно и пристально наблюдали.
Она медленно поднесла руку с браслетом ко рту. Зеленый огонек мерцал ровно.
— Натаниэль, — прошептала она в датчик, ее голос дрожал от ненависти и отчаяния. — Я тебя ненавижу.
Ничего не произошло. Светодиод продолжал мерцать с прежней, безучастной регулярностью. И это было самым страшным. Не было ни ответа, ни гнева, ни удовлетворения. Только молчаливое, всепоглощающее принятие ее ненависти как должного. Как части общего порядка.
Она провела бессонную ночь, пытаясь не издавать ни звука, чувствуя себя глупо и беспомощно. Утром ее ждал сюрприз.
Дверь открылась без стука. Войдя, Натаниэль нес в руках не поднос, а небольшую вазу с единственной белой орхидеей невероятной, почти искусственной красоты. Он поставил ее на туалетный столик.