— Доброе утро, мисс Анна, — его голос был прежним – ровным, металлическим, но в нем появилась какая-то новая, неуловимая нота. Не теплота. Скорее... удовлетворение. — Я слышал, ваше настроение остается нестабильным. Цветы, как известно, способствуют гармонии.
Он знал. Он слышал ее шепот. И он ответил. Не наказанием. Не гневом. А... подарком. Извращенным, ужасающим подарком, который был одновременно и знаком внимания, и напоминанием о его абсолютной власти, и насмешкой над ее «гармонией».
Он подошел к кровати. Его взгляд упал на ее запястье.
— Показатели по-прежнему вызывают беспокойство, — констатировал он. — Вам требуется больше покоя. И осознания своего положения. — Он помолчал, глядя на нее своими пустыми глазами. — Вы хотели быть моей? Полностью? Поздравляю. Вы добились своего. Каждая ваша мысль, каждое биение вашего сердца, каждый вздох – принадлежит мне. Вы – самый ценный и самый управляемый актив в этом доме. Наслаждайтесь.
Он развернулся и ушел. Анна смотрела на орхидею. Она была идеальна. Холодна. Бесчувственна. Безупречна. Как он.
Она медленно поднялась, подошла к вазе и уронила ее на пол. Хрусталь разбился с оглушительным треском, вода растеклась по мраморному полу, орхидея бессильно замерла среди осколков.
Она ждала. Затаив дыхание. Ждала его возвращения. Ждала гнева.
Но ничего не произошло. Только зеленый огонек на ее запястье замигал чуть чаще, регистрируя всплеск адреналина.
Через час дверь открылась. Вошел уборщик с веником и совком. Молча, не глядя на нее, он убрал осколки и погибший цветок. Он вытер пол, встал и поклонился.
— Мистер Натаниэль просил передать, что если вы нуждаетесь в более активном выражении эмоций, он может предоставить в ваше распоряжение фарфоровый сервиз. Он менее ценный, — произнес он монотонно и удалился.
Анна опустилась на пол на то самое место, где лежала разбитая ваза. Она обхватила колени руками и тихо, почти беззвучно, засмеялась. Это был смех на грани истерики, смех полного безумия и осознания.
Она пыталась бунтовать – он надел на нее браслет.
Она пыталась ненавидеть – он прислал цветок.
Она пыталась разрушать – он предложил ей сервиз для битья.
Он не наказывал ее. Он... включал ее бунт в свою систему. Делал его частью управляемого процесса. Лишал его смысла, цели, разрушительной силы. Он был не тюремщиком. Он был инженером ее души, и все ее попытки сопротивления были для него лишь данными для анализа и поводом для новых, все более изощренных усовершенствований ее клетки.
Она сидела на полу и смеялась, пока слезы не потекли по ее лицу, а зеленый огонек на запястье беспристрастно отслеживал каждый ее рыдающий вздох, переводя ее отчаяние в холодные цифры где-то в его безупречном, бесчеловечном мозгу.
Фея-крестная
Смех перешел в рыдания, а рыдания – в пустоту. Анна лежала на холодном мраморном полу, щекой прижавшись к месту, где разбилась ваза. Влага давно испарилась, осталась лишь ледяная гладкость. Зеленый огонек на запястье мерцал ровно, как сердце бесчувственного зверя. Она достигла дна. В ней не осталось ни злости, ни страха, лишь апатия тяжелее свинца. Она была пустым сосудом, и Натаниэль наконец добился своего – идеального, безропотного порядка и тишины.
Дверь открылась. Она не пошевелилась. Неважно, кто это.
Шаги были легкими, почти невесомыми. Не тяжелый, уверенный шаг Натаниэля, не грубоватая поступь Жана. По полу разлился нежный, едва уловимый аромат – не лекарственный, не холодный, а теплый, сладковатый, как свежая выпечка с ванилью.
Анна медленно подняла глаза.
В дверях стояла пожилая женщина в строгом, но в простом темном платье и белом фартуке. В ее руках был небольшой поднос, на котором дымилась чашка какао, источая тот самый уютный запах, а рядом лежало сложенное полотенце.
— Дитя мое, — произнесла женщина, и ее голос был низким, грудным, полным неподдельного участия. — Что же ты на полу-то? Поднимись, милая. Выпей горяченького. Я Эльза, новая экономка.
Анна не двигалась, не веря своим глазам. Эльза подошла, поставила поднос на пол рядом и, кряхтя, опустилась на колени. Ее руки, морщинистые и теплые, коснулись лба Анны.
— Холодная вся. И глазки заплаканы. — В ее взгляде не было оценки, осуждения или холодного любопытства. Только мягкая, материнская забота. — Ничего, ничего, детка. Все наладится. Выпей какао, согрейся. Я тебя в порядок приведу.