И это простое человеческое участие, этот кусочек нормальности, этот запах дома, которого у нее никогда не было, подействовали на Анну сильнее любого наркотика. Что-то теплое и живое прорвалось сквозь ледяную скорлупу апатии. Слезы снова навернулись на глаза, но на этот раз – тихие, очищающие.
Она позволила Эльзе помочь ей подняться, укутать в мягкое полотенце, усадить в кресло. Она взяла чашку. Какао было идеальной температуры, сладким, с нежной пенкой. Она сделала глоток, и тепло разлилось по телу, согревая изнутри.
— Спасибо, — прошептала Анна, и голос ее звучал хрипло от слез.
— Пустое, милая, пустое, — Эльза покачала головой, убирая со лба Анны выбившиеся волосы. — Мужчины... они иногда слишком уж по-своему заботу проявляют. Жестко. Не видят, что душе-то ласки нужно, а не только порядку. — Она многозначительно взглянула на браслет на руке Анны и покачала головой, но ничего не сказала. — Отдохни. Я потом зайду, принесу чего-нибудь вкусненького.
Она ушла, оставив после себя шлейф ванили и ощущение невероятной, невозможной теплоты. Анна сидела, сжимая чашку, и смотрела на зеленый огонек. Он мерцал ровно. Спокойно. Как будто какао и ласка не представляли для системы никакой угрозы. Может, Натаниэль смягчился? Может, он понял, что перегнул палку? Может, Эльза была его странным, неуклюжим способом извиниться?
На следующее утро ее разбудил не Жан с завтраком, а та же Эльза. Она принесла не тосты, а воздушные оладьи с малиновым вареньем.
— Вставай, солнышко, день-то какой хороший! — напевала она, распахивая шторы. Солнце залило комнату. — И платьице тебе новое приготовила. Легкое, цветное! Сидеть в четырех стенах – себя губить. Пойдем, я тебе садик покажу, у нас там розы новые зацвели.
И это было так непохоже на все, что было до этого, так ярко и светло, что Анна пошла за ней, как загипнотизированная. Она надела легкое платье цвета лаванды. Браслет на руке казался чужим, нелепым аксессуаром.
Сад был прекрасен. Воздух пах травой и цветами. Эльза болтала без умолку, показывая ей клумбы, и Анна впервые за долгие дни... улыбнулась. Искренне. Она почти забыла о наблюдении, о микрофонах, о Натаниэле. Почти.
Они сидели на скамейке, и Эльза рассказывала смешную историю из своей молодости, когда из-за деревьев появился он.
Натаниэль. Он шел по газону бесшумной, уверенной походкой. Он был одет не в свой обычный фрак, а в темные брюки и простую белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Он нес садовые ножницы. Он выглядел... почти обычным человеком. Почти.
Эльза замолкла, ее улыбка стала напряженной.
— Доброе утро, мисс Анна, — произнес Натаниэль, останавливаясь перед ними. Его взгляд скользнул по ее платью, по ее рукам, по чашке чая, которую она держала. — Я вижу, вы чувствуете себя лучше. Очень рад.
Его голос был ровным, но в нем не было прежней ледяной пустоты. Была... удовлетворенность. Как у садовода, наблюдающего за расцветшим растением.
— Эльза, спасибо, — он кивнул экономке. — Вы прекрасно справляетесь. Можете идти, подготовьте, пожалуйста, оранжерею к полуденному поливу.
Эльза бросила на Анну быстрый, полный непонятной тоски взгляд, поклонилась и удалилась.
Натаниэль сел на скамейку рядом с Анной. Не слишком близко, но и не далеко. Солнце играло в его темных волосах.
— Розы, правда, прекрасны в этом году, — произнес он задумчиво, глядя на кусты. — Но для идеального цветения им нужна не только ласка, мисс Анна. Им нужна обрезка. Своевременная. Безжалостная. — Он повернул к ней голову. Его глаза были не пустыми. В них горел странный, интеллектуальный огонь. — Слишком много солнца – и они горят. Слишком много воды – и гниют. Слишком много свободы – и дичают, теряя форму. Идеальная красота... это всегда баланс. Жесткий, выверенный контроль. Понимаете?
Он смотрел на нее, и Анна понимала, что все это – и Эльза, и какао, и сад – было частью эксперимента. Частью того самого «пересмотра стратегии». Он не каялся. Он пробовал новый метод. Метод «пряника». Но пряник этот был таким же искусственным и контролируемым, как и кнут.
— Я... понимаю, — тихо сказала она, опуская глаза.
— Я знаю, — он ответил мягко. И затем его рука в белой перчатке, которую он, видимо, снял для садовых работ и снова надел, протянулась. Но не чтобы ударить или схватить. Он коснулся ее запястья. Там, где лежал браслет. Его прикосновение было легким, почти невесомым. — Этот прибор... он не для наказания, Анна. Он для баланса. Чтобы я знал, когда дать вам солнце. Чтобы не навредить.