Он назвал ее по имени. Впервые. Без «мисс». И в его голосе прозвучала не человеческая теплота, а что-то иное. Как будто он говорил с особенно ценным, но сложным в уходе экспонатом.
Он поднялся.
— Наслаждайтесь садом. Но не забывайте – полдень. Солнце становится опасным. Эльза проводит вас внутрь.
И он ушел, оставив ее на скамейке с чашкой остывшего чая, с платьем цвета лаванды и с ледяным ужасом, медленно прораставшим сквозь остатки тепла.
Вечером, когда Эльза помогала ей готовиться ко сну, Анна не выдержала.
— Эльза... вы... вы от него? — прошептала она, глядя на женщину в зеркало.
Эльза, расчесывающая ее волосы, замерла. Ее глаза в отражении стали грустными.
— Я от себя, детка. Но я здесь, потому что он позволил. И я останусь... пока он позволяет. — Она положила гребешок. — Он не злой. Он... он как садовник, милая. Он любит свои розы. Безумно. Но он будет ломать ветки, вырывать с корнем все, что, по его мнению, портит идеальную картину. И он никогда не усомнится, что его картина – единственно верная. — Она вздохнула. — Будь умной розой, детка. Цвети... но не слишком буйно. Расти... но только в отведенных им рамках. Это единственный способ выжить в его саду.
Она пожелала спокойной ночи и ушла.
Анна осталась одна. Эмоциональные качели дня закружили ее с новой силой. Забота Эльзы была настоящей? Или лишь тонким инструментом в руках Натаниэля? Его слова о балансе – это прорыв к чему-то человеческому? Или лишь новая, более сложная схема контроля?
Тайные послания
Утро принесло Эльзу с завтраком и... небольшую коробку, обернутую в простую крафтовую бумагу.
— Это для тебя, милая, — сказала экономка, и в ее глазах читалась какая-то тайна. — От садовника. Говорит, нашел в оранжерее, думает, тебе понравится.
Сердце Анны екнуло. Она разорвала бумагу дрожащими пальцами. Внутри, на мягкой вате, лежал засушенный цветок. Не идеальная орхидея, а простой, немного помятый полевой василек. Он пах летом, пылью и чем-то бесконечно далеким от этой стерильной тюрьмы.
И прикреплена была к нему не карточка от Натаниэля, а простой, грубовато вырезанный из картона кружок. Без подписи.
Василек. Простой. Неидеальный. Найденный. Не купленный и не выведенный в лаборатории. Это не мог быть Натаниэль. Его эстетика, его мир были выстроены из мрамора и хрома. Это был кто-то другой. Жан? Но он казался таким же продуктом системы. Кто-то из садовников? Мысль показалась дикой и от этого – вдвойне волнующей.
Она подняла глаза на Эльзу. Та смотрела на василек с мягкой, одобрительной улыбкой.
— Красивый, да? Скромный, а душе радость, — произнесла она и, подмигнув, вышла, оставив Анну наедине с этим странным подарком.
Натаниэль появился днем. Он был безупречен, как всегда. Его взгляд сразу упал на василек, стоявший теперь в маленькой прозрачной рюмке на туалетном столике.
— Я вижу, вы украсили комнату, — заметил он. В его голосе не было ни гнева, ни одобрения. Чистая констатация. — Полевые цветы... интересный выбор. Не лишенный определенного примитивного очарования.
Он подошел ближе, взяв рюмку в руку. Его пальцы в белых перчатках бережно коснулись хрупкого стебелька.
— Однако они недолговечны. Быстро вянут. Теряют форму. Их красота... мимолетна. В отличие от орхидей, — он поставил рюмку обратно и повернулся к ней. — Но, пожалуй, для разнообразия... они имеют право на существование. В отведенном им месте и время.
Он не отбирал цветок. Он не осуждал его. Он разрешил ему быть. Как будто это было его решение. Как будто василек был просто еще одним элементом декора, который он великодушно позволил внести в свой идеальный интерьер.
Анна почувствовала, как надежда, вспыхнувшая было при виде цветка, снова начала угасать, раздавленная его всепоглощающим контролем.
Но вечером произошло нечто.
Эльза, принося ужин, сунула ей в руку, помимо тарелки, смятый клочок бумаги. На нем было написано одно слово, выведенное неровным, неуверенным почерком: «Завтра. Оранжерея. 15:00».
Анна скомкала бумагу, сердце заколотилось. Ловушка? Провокация от Натаниэля, проверяющего ее на послушание? Или...
Она не спала всю ночь, перебирая варианты. Страх говорил – сиди в комнате, не высовывайся. Но василек на столе и это дрожащее слово на бумаге будили в ней что-то давно забытое – азарт, любопытство, жажду хоть какого-то действия.
Ровно в три она стояла у дверей оранжереи. Браслет на руке мерцал ровно, но ей казалось, что он мигает чаще – предупреждая, осуждая. Она глубоко вдохнула и вошла.
Воздух был густым, влажным и пьянящим от запахов тысяч цветов и растений. Стеклянные стены и потолок создавали ощущение гигантской ловушки, но ловушки прекрасной. Она сделала несколько шагов по гравийной дорожке.