Натаниэль медленно положил ложку на поднос. Ровно. Бесшумно. Он поднял на нее взгляд. И в этот момент Анна увидела не дворецкого, не безупречного слугу. Она увидела что-то иное. Хищное. Опасно спокойное. Его глаза сузились, веки опустились чуть больше обычного, создавая иллюзию глубокой, бездонной тени. Уголки его губ не дрогнули, но в них застыла какая-то нечеловеческая твердость.
— Удовольствие, мисс Анна, — произнес он очень тихо, почти шепотом, но каждое слово падало, как камень, — понятие сложное. Я получаю удовлетворение от хорошо выполненной работы. От порядка. От предсказуемости. От осознания, что все на своих местах и под контролем. — Он сделал едва заметную паузу. — Ваша безопасность — часть этого порядка. Ваши... эмоциональные всплески — его угроза. Моя задача — устранять угрозы. Любыми доступными и адекватными средствами. Мистер Жан — одно из таких средств. Если вы считаете это тюрьмой... — он чуть развел руками, жестом, обозначающим неизбежность, — то это лишь потому, что вы не научились ценить стены, защищающие вас от настоящего хаоса снаружи.
Он снова взял салфетку, но не для ложки. Он аккуратно вытер пальцы, будто счищая с них невидимую пыль или прикосновение к чему-то неприятному.
— Ужин будет подан через двадцать минут, — закончил он, его голос снова стал безупречно нейтральным, дворецким. — Я советую вам умыться и привести себя в порядок, мисс Анна. Ваш отец ценит спокойную атмосферу за столом.
Он слегка склонил голову, не в поклоне, а скорее в знак окончания разговора, и повернулся, чтобы закончить сервировку подноса. Его спина – прямая, непроницаемая – была обращена к ней. Разговор окончен. Приговор вынесен. Инструкции даны.
Анна стояла, парализованная. Его слова, его холодная, рациональная жестокость, его абсолютная уверенность в своей правоте... Это было страшнее крика. Она поняла, что не ошиблась. Он наслаждался этим. Не ее страданием, возможно. Но самой властью. Контролем над ходом вещей. Над ней. Он был не просто слугой или тюремщиком. Он был архитектором этого идеального, душного мира порядка, в котором ей было отведено место ценной, но строго контролируемой вещи.
Она не нашла слов. Никаких. Гордость, ярость – все было раздавлено его ледяной логикой и непоколебимой позицией. Она развернулась и вышла из Зеленой гостиной, чувствуя, как ее "безопасные" стены особняка смыкаются вокруг нее плотнее, чем когда-либо. Натаниэль не поднял головы, продолжая расставлять чашки с безупречной точностью. Щелчок ложечки о фарфор прозвучал в тишине как последний гвоздь в крышку ее бунта.
Утро после разговора в Зеленой гостиной встретило Анну тяжестью свинца в конечностях и горечью на языке. Солнечный свет, льющийся сквозь высокие окна, казался насмешкой. Каждый звук в особняке – отдаленные шаги слуг, звон посуды – заставлял ее вздрагивать, ожидая появления его. Безупречного тюремщика в ливрее.
Когда три четких стука прозвучали в дверь ее спальни, сердце Анны бешено заколотилось, сжимаясь в ледяной комок.
— Мисс Анна, пора вставать. Завтрак подан. Ваш отец ожидает вас в малой столовой.
Голос Натаниэля был безупречно ровным, как будто вчерашнего разговора с его ледяными откровениями и не было. Эта нормальность была страшнее крика. Анна вжалась в подушку, желая раствориться.
— Я... не голодна, — выдавила она сквозь ком в горле.
Дверь открылась бесшумно. Натаниэль стоял на пороге, его фигура в темном фраке четко вырисовывалась на фоне светлого коридора. Его взгляд скользнул по ее сгорбленной под одеялом фигуре, по растрепанным волосам на подушке.
— Ваше отсутствие вызовет ненужные вопросы у мистера Штейнера, — произнес он спокойно. В его тоне не было угрозы, только констатация факта. Факта, который был приговором. — Кроме того, пропуск завтрака нарушит ваш распорядок и может сказаться на самочувствии. Я настаиваю.
Анна знала, что сопротивление бесполезно. Он всегда настоит. Он добьется порядка. Словно автомат, она откинула одеяло и встала. Холодный воздух комнаты обжег кожу, но она не поежилась, стараясь сохранить остатки достоинства. Натаниэль молча наблюдал, как она натягивает шелковый халат. Его взгляд был не похотливым, а... инспектирующим. Оценивающим состояние "вверенного имущества".
— Ваше платье на сегодня подготовлено, — сообщил он, когда она прошла мимо него в ванную. — Синее шерстяное. Погода обещает быть прохладной.
Анна промолчала, захлопнув за собой дверь. Под струей почти кипятка она пыталась смыть ощущение липкого унижения, но оно въелось под кожу. Мысли путались. Отец ждет за завтраком. Значит ли это, что он в курсе всего? Или Натаниэль управляет и его восприятием тоже?