— Меня не топят, — сказала она привычно.
— Конечно, — согласился я, не споря. — Тогда скажу иначе: мне не хочется, чтобы вы устали настолько, что не заметите подножку.
Она молчала несколько секунд. И эти секунды были опасными — потому что в них можно было скатиться в личное. Я держался.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Скиньте мне модель в почту. Сейчас, если можете.
— Могу, — ответил я. — Через десять минут.
— И больше не звоните в выходной без крайней необходимости, — добавила она.
Рамка снова встала на место. Но уже не как стена. Как дверь с замком, ключ от которого пока у неё.
— Принято, — сказал я.
Я уже хотел попрощаться, когда она неожиданно спросила:
— У вас что там? Музыка?
Я посмотрел на проигрыватель. Винил снова треснул — будто подтвердил, что его слышно даже через расстояние.
— Да, — ответил я. — Винил. Старый джаз.
— Вы тот самый человек, который слушает винил… и считает бюджеты в субботу, — в её голосе было удивление. Настоящее.
— А вы тот самый человек, который делает вид, что не устал, — ответил я мягко.
Она фыркнула — коротко, почти по-детски, и тут же будто испугалась этого звука.
— Соколов, — сказала она строго, но в строгости уже была трещина, — мы же договорились.
— Договорились, — быстро согласился я. — Извините.
Пауза.
— Какой джаз? — спросила она снова, будто упрямо выбирая безопасную тему.
Я понял: это её способ остаться на связи, не нарушая правил. И это был мой шанс сделать то, что не похоже на давление.
— Хотите… послушать? — спросил я осторожно. — Я могу поставить громче. Просто… чтобы вы не слышали дождь.
Молчание.
— Вы сейчас предлагаете мне… слушать музыку по телефону? — она звучала так, будто сама не верит.
— Да, — сказал я просто. — Если вам комфортно. Если нет — забудьте, я не настаиваю.
Я слышал, как она двигается — шорох ткани, возможно, она прошла по комнате. Потом тихо:
— Ладно. Только недолго.
Согласие. Чёткое. Проговорённое. Мне стало легче дышать.
Я подошёл к проигрывателю, добавил громкости. Треск винила стал заметнее, как снег на старой плёнке. Мелодия разлилась по комнате, и я вдруг понял: я улыбаюсь.
— Слышите? — спросил я.
— Слышу, — сказала она. И голос у неё стал другим — ниже, теплее. — У вас уютно… по звуку.
— Это обман, — ответил я. — На самом деле у меня бардак из распечаток и книг.
— У вас бардак? — она не удержалась, и в трубке прозвучал смех. Уже не усмешка. Смех — короткий, тихий, но настоящий.
Я замер на секунду. Потому что это было сильнее любых слов. Сильнее презентаций и KPI. Смех — это когда человек перестаёт защищаться.
— Да, — подтвердил я. — Непростительное преступление.
— Не говорите это никому, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — А то разрушите мой образ «железной леди».
— Ваш образ держится не на идеальности, — ответил я. — Он держится на том, что вы не врёте себе.
Слишком личное. Я понял это сразу. И хотел забрать назад. Но она не оборвала.
Она просто выдохнула.
— Знаете, — сказала она вдруг, — я дома всё раскладываю по местам не потому, что люблю порядок.
— А потому что так легче дышать, — тихо закончил я.
Она замолчала. Я слышал в трубке только дождь и её дыхание. И музыку — нашу общую, в эту странную, невозможную минуту.
Мы не говорили. И это молчание было не опасным, а… спокойным. Как будто кто-то выключил офисный кондиционер внутри головы.
Через пару минут она сказала:
— Мне пора. Завтра с утра я пересмотрю вашу модель.
— Я пришлю через десять минут, — ответил я.
— Максим, — она впервые назвала меня без отчества и тут же будто спохватилась. — Максим Валерьевич… спасибо.
Я не стал ловить эту оговорку. Я не имел права.
— Всегда пожалуйста, Анна Сергеевна, — сказал я.
Она помолчала.
— До понедельника, — произнесла она и уже собиралась отключиться.
Я опередил — не потому что хотел удержать, а потому что понял: сейчас ей страшно признать, что ей стало легче.
— До понедельника, Анна. Если станет страшно — просто дыши.
Тишина.
— Хорошо, — сказала она так тихо, что я едва расслышал. И отключилась первой.
Я остался в квартире один, под треск винила и дождь за окном. И впервые за месяц почувствовал: между нами появился не риск и не интрига.
Появилась связь.
Глава 7
Анна
В ресторане было слишком громко — не голосами, а металлом. Вилки звенели о тарелки, ножи скользили по керамике, и этот звук резал нервы ровно так, как умеет резать корпоративная вежливость. Пахло пармезаном и горячим хлебом — будто здесь, в бизнес-ланче, кто-то пытался добавить уют туда, где уюта быть не должно.