Анна
Две двери в коридоре люкса смотрели на меня одинаково спокойно — как варианты, между которыми нельзя ошибиться. Слева — спальня, справа — спальня, между ними — гостиная, где нас уже ждала работа. И Максим, который встал так, чтобы не закрывать мне проход. Не нависать. Не заставлять меня делать вид, что я не замечаю его присутствия.
За стеклом шёл дождь. Он бил в окно ровно, упорно, как будто Питер сразу предупреждал: тут не получится держать себя сухой.
В номере пахло сыростью и чем-то дорогим, старым — не духами, а временем. Тёплый свет бра смягчал углы, делал мебель менее официальной. В офисе я всегда знала, где границы: стол, кресло, переговорка, стекло. Здесь границы нужно было создавать вручную.
— Правила простые, — сказала я, и собственный голос прозвучал сухо, как пункт регламента. — Спим отдельно. Работаем в гостиной. Никаких… импровизаций.
Максим кивнул так спокойно, будто я говорила не про импровизации, а про расписание уборки.
— Принято, Анна Сергеевна.
И это было хуже, чем возражения. Если бы он улыбнулся или пошутил, я бы схватилась за раздражение. А он просто согласился. Без усмешек. Без победы. Как взрослый человек, который слышит не только слова, но и то, что за ними.
Я поставила чемодан у левой двери. Не потому что выбрала «свою» спальню — потому что выбор нужно делать быстро, иначе он превращается в сомнение.
— Я… там, — сказала я, кивая на дверь.
— Я — здесь, — спокойно ответил он и обозначил свою сторону так же нейтрально.
Вот так и строится безопасная дистанция: двумя короткими фразами.
Я сняла пальто, аккуратно повесила на спинку стула. Руки сделали это автоматически — как всегда, когда внутри не всё автоматично. Пальцы слегка дрожали после дня, и я спрятала это в движение: поправила манжеты блузки, проверила телефон, поставила его экраном вниз. Уведомления — враги. Они не дают услышать собственные мысли, а мои мысли сейчас лучше не слушать.
— Начнём с возражений, — сказала я, открывая ноутбук. — Встреча завтра. Времени мало.
— Да, — Максим сел напротив, оставив между нами журнальный стол, как линию безопасности. — Я подготовил блок по рискам и контрмерам.
Я кивнула. Работа — это спасение. Работа — это то, что у меня получается лучше, чем «быть человеком».
Мы разложили распечатки. Листы шуршали, как сухие крылья. Он говорил ровно, по делу. Я задавала вопросы точнее, чем хотелось — потому что в этих вопросах было всё, что я могла себе позволить: контроль, власть, доказательство собственной компетентности.
Через полчаса я поймала себя на том, что слушаю не только смысл его слов, но и тембр. Тихий, уверенный, без давления. Голос человека, который может спорить, но не ломает.
Я резко сделала глоток воды. Бутылка была холодной, и это вернуло меня в реальность.
— Анна Сергеевна, — сказал Максим, перелистывая слайд, — здесь лучше оставить цифру без округления. Волков любит цепляться к мелочам.
— Я знаю, — ответила я. — Поэтому и не округляю.
Он поднял взгляд — прямой, внимательный. Его привычный наклон головы при интересе был почти незаметен, но я его видела. Я всегда вижу, когда на меня смотрят не как на должность.
— Тогда хорошо, — сказал он. — Вы правы.
Я отвела глаза первой. Не потому что струсила. Потому что это безопаснее.
Ближе к девяти вечера в люксе стало тише. Город за окном тонул в дождевом шуме, и этот шум почему-то не раздражал. Он был как белый фон, на котором не слышны лишние слова.
Я закрыла ноутбук на пять минут — не потому что устала, а потому что мозг начал пропускать детали. Детали — это то, на чём меня обычно пытаются подловить. Я не могу позволить себе пропускать детали в Питере.
— Перерыв, — сказала я.
Максим не спорил.
— Давайте, — ответил он. — Пять минут.
Я встала, прошла к чемодану. Нужно было достать зарядку и косметичку. Простые вещи, которые возвращают ощущение нормальности. Я открыла молнию на чемодане — и она заела. Я потянула чуть сильнее. Металл неприятно скрипнул.
— Отлично, — сказала я себе под нос.
Скрип услышал Максим. Он не встал сразу. Сначала спросил — спокойно, без «дайте я».
— Что-то сломалось?
— Ничего, — ответила я слишком быстро. — Просто… молния.
Я снова потянула. Молния дёрнулась и замерла намертво. И в этот момент, на этой идиотской молнии, что-то во мне щёлкнуло. Не истерика. Скорее, бессилие, от которого становится злой.
Потому что я умею управлять бюджетами, людьми, контрактами — а какая-то железная полоска решает за меня, откроется ли мой чемодан.