Я вдохнула. Выдохнула. Попыталась ещё раз — аккуратнее. Ничего.
— Анна Сергеевна, — Максим подошёл ближе, но остановился на расстоянии. — Можно я посмотрю?
Я хотела сказать «нет». Потому что «можно» — это тоже близость. Потому что в его «можно» есть забота, а забота — опасна. Она расслабляет. Она делает тебя мягкой.
Но чемодан стоял, как издевательство. И я вдруг поняла: я устала бороться даже с этим.
— Посмотрите, — сказала я сухо.
Максим присел на корточки рядом с чемоданом, не касаясь моих рук. Его пальцы были спокойные, точные. Он не суетился. Не шутил. Просто работал с молнией так же, как с цифрами: нашёл проблему, устранил.
— Тут бегунок перекосило, — сказал он. — Такое бывает. Не ваша вина.
Слова ударили неожиданно. «Не ваша вина» — как будто он говорил не про молнию.
Я сжала ремешок сумки, чтобы удержать себя в ровности. В груди поднялся жар, и это был не стыд — это была злость на собственную уязвимость.
— Бывает, — сказала я.
Он чуть потянул ткань, выровнял, и молния пошла. Плавно. Без усилия. Как будто ей нужно было просто, чтобы кто-то не давил.
Максим поднялся.
— Готово.
— Спасибо, — сказала я.
Он кивнул и отошёл обратно к столу, не задерживаясь возле меня ни на секунду дольше, чем нужно. И в этом было что-то почти болезненно правильное: он не использует момент. Не «подходит ближе». Не делает из помощи мост в личное.
А я почему-то всё равно чувствовала, что мост уже стоит.
Я достала косметичку, зарядку, сложила всё на тумбу у дивана. Движения были аккуратные, но внутри меня уже не было прежней чёткости.
Когда ты долго держишь броню, тебя ломает не удар. Тебя ломает маленькая трещина, в которую вдруг попадает воздух.
Мы вернулись к работе. Слайды снова выстроились в логическую цепочку. Я снова стала руководителем. Он — стратегом. Мы говорили о цифрах, о рисках, о том, как Волков любит торговаться и как мы не должны показывать слабое место.
И всё же в какой-то момент я поймала себя на мысли: если бы Максим не был в этой комнате, я бы уже сорвалась. Не на людей — на себя. На то, что мне тридцать четыре, и я всё ещё живу так, будто одно неверное движение вернёт меня в бедность.
Слова Ирины вспыхнули в голове: «Ты боишься стать никем».
Я сжала край стола пальцами. Дерево было тёплым, но мне казалось, что оно холодит. Как офисное стекло. Как привычная дистанция.
— Анна Сергеевна, — сказал Максим, — вы уже не слышите себя. Давайте на сегодня остановимся.
Я подняла на него взгляд.
— Мы не можем остановиться, — сказала я. — Завтра встреча.
— Я знаю, — ответил он. — Но если вы сейчас выжмете себя, завтра вы будете держаться на одном упрямстве. А упрямство — не стратегия.
Слова были спокойные, но точные. И почему-то именно спокойствие вывело меня из равновесия.
— Соколов, — сказала я, и в голосе мелькнула резкость, — вы сейчас учите меня?
Он не отступил, но и не пошёл в конфликт.
— Нет, — ответил он. — Я… предлагаю вам помощь. Так, как вы разрешаете.
Я замолчала. Тишина стала слышной — вместе с дождём по стеклу, с приглушённым гулом вентиляции, с далёкими шагами в коридоре. Мир продолжался. А я вдруг почувствовала, что мне трудно держать лицо.
Я опустила взгляд на экран ноутбука. Буквы стали слишком чёткими, как будто каждая из них требовала от меня ответа.
— Я не люблю ошибаться, — сказала я тихо, почти не узнавая свой голос.
Максим не перебил. Не сказал «я тоже». Не попытался «успокоить». Он просто ждал, пока я договорю. Это было редкое уважение: дать человеку закончить мысль.
— В офисе ошибка — это отчёт. Здесь ошибка… — я вдохнула. В горле было сухо. — Здесь ошибка может стать историей. Слухом. Поводом.
— Вы про Крылову? — спросил он осторожно.
— Про всех, — ответила я. — Про Орлова. Про рынок. Про… себя.
Он чуть наклонил голову — тот самый жест интереса, но сейчас в нём не было любопытства. В нём была внимательность.
— Можно вопрос? — спросил он.
Я коротко кивнула. Разрешение на вопрос — это безопаснее, чем разрешение на прикосновение.
— Вы правда думаете, что быть живой — это «стать обычной»? — спросил он тихо.
Я застыла. Потому что он произнёс именно то, что я прятала от себя. Не «влюблённой». Не «слабой». Живой.
Я попыталась ответить сразу — и не смогла. Во рту стало пусто. В груди — жар, как от слишком крепкого кофе.
— Я… — сказала я и остановилась.
Максим не давил. Он просто поднялся, подошёл к мини-бару, взял бутылку воды, налил в стакан и поставил передо мной. Не рядом с моей рукой — чуть дальше, чтобы я сама взяла, если захочу.