Крылова чуть наклонила голову, обозначая интерес так же сухо, как новый пункт повестки.
— Быстро, да… — протянула она. — Просто вы так точно вчера назвали цифры по Питеру, что я подумала: вы и такие детали фиксируете. У вас же память безупречная.
Комплимент. Слишком сладкий. Значит — под ним крючок.
Я поставила поднос на стол. Пальцы легли на край пластика, холодного от холодильника, где стояли йогурты. Я не позволила себе сжать, не позволила выдать напряжение. У меня было десять лет практики: выглядеть спокойной, когда внутри звенит.
— Это работа, Виктория Олеговна, — сказала я. — Детали по проектам я фиксирую.
— Конечно, — согласилась она. — Кстати, в Питере у вас было… комфортно?
Она произнесла это слово слишком нейтрально. Так спрашивают не про номер, а про совесть.
Я взяла вилку, аккуратно развернула салфетку. Ровное движение, чтобы выиграть секунду. В голове пронеслось: не отвечать быстро, не защищаться, не оправдываться. Любой быстрый ответ — признак боли.
— Комфорт — вторичен, — сказала я. — Мы выполнили задачу.
Крылова сделала глоток кофе. Я видела, как её взгляд на долю секунды скользнул к моему левому уху.
Там было пусто.
Я поняла это не сразу. Сначала — как ощущение воздуха, будто что-то привычное исчезло. Потом — как запоздавший сигнал кожи: холоднее, чем должно быть. Я подняла руку — почти незаметно — и коснулась мочки пальцем. Ничего. Металл не упёрся в кожу.
Серьги нет.
Пустота была маленькой, но от неё пальцы на секунду онемели.
Я заставила руку опуститься. Медленно. Не резко. Чтобы не выглядело как паника.
Крылова улыбнулась чуть шире.
— Ой, — сказала она мягко, почти участливо. — Простите. Я только сейчас заметила… Вы без серьги. Это новая концепция? Минимализм?
Подтекст был прозрачный: «Я вижу, что ты теряешь контроль. Я вижу, что у тебя есть слабое место».
— Пара потерялась, — ответила я. — Бывает.
— Конечно, — сказала она. — В такси, наверное?
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не сердце — грудная клетка, как будто воздух стал теснее. Она не спрашивала. Она раскладывала карту.
— Возможно, — сказала я. — У нас была плотная программа.
Крылова сделала ещё один глоток. Поставила чашку на блюдце с идеальным стуком. И произнесла почти невзначай, будто разговор уже завершён:
— Забавно. Я вчера видела у Соколова на столе похожую. Золотую. Очень… подходящую вам.
Я не шевельнулась. Ни бровью, ни губами. Только внутри — тишина, как после удара.
Значит, она видела.
И значит, она уже не просто нюхает воздух. Она держит в руках факты. Отчёты. Следы.
Я медленно подняла взгляд на Крылову. Улыбнулась так же официально, как улыбаются люди, которые не имеют права на эмоции.
— Вы, видимо, перепутали, — сказала я. — У Соколова много бумаги на столе. Легко принять что-то за что-то.
Крылова не стала спорить. Она никогда не спорит там, где спор — лишний. Она добивается другого: чтобы человек начал спорить сам с собой.
— Возможно, — согласилась она легко. — Я просто отметила, что серьга… красивая.
Она повернулась так, будто её ждёт важный созвон. И ушла, оставив за собой запах кофе и ощущение, что пол в столовой стал чуть наклонным. Как будто ты стоишь ровно, а всё вокруг медленно съезжает.
Я сделала вдох. Лавандовый антисептик обжёг нос. Я заставила себя взять с подноса йогурт — символ нормальности — и сесть за стол.
Руки были спокойными. Слишком спокойными.
А внутри я уже считала варианты, как всегда считала деньги в детстве: быстро, жёстко, без жалости к себе.
Если она видела серьгу у Максима, значит, она была у него. Значит, серьга не «потерялась в такси». Значит, мой след в его квартире — реальность, которую можно показать как улику. И если у Крыловой есть отчёт по Питеру, она может в любой момент сложить это в историю, которую Орлов не простит.
Орлов не моралист. Его пугают не романы. Его пугают риски.
А риски сейчас смотрели на меня ядовитой улыбкой.
Я сделала ложку йогурта. Проглотила. Вкус был нейтральный, почти пластиковый, как сама столовая. Я могла бы сидеть здесь и изображать, что это просто разговор. Но в моей жизни «просто» заканчивается там, где начинается карьера.
Я встала. Поднос взяла легко, как будто не случилось ничего. И пошла в кабинет.
В коридорах офиса всегда слышно оргтехнику. Низкий гул принтеров, короткие щелчки клавиатур, чьи-то шаги. Сегодня это звучало особенно громко — как напоминание: здесь всё записывается. Всё фиксируется. Всё оставляет след.
Я прошла мимо стеклянной переговорки. Внутри, за столом, сидел Максим. Он что-то объяснял двум сотрудникам, показывал на экран. Спина ровная, голос спокойный. Он был идеальным подчинённым: вежливым, точным, незаметно сильным.