Я поднялась, подошла к окну. Панорамное стекло было холодным — офис всегда холодный, даже когда кондиционеры выключены. Внизу текла Москва: машины, люди, светофоры. Внешний мир жил без наших игр.
Я услышала лёгкий стук в дверь.
— Да.
Максим вошёл. Быстро, делово. Не задержался в проёме, не создавал лишнего присутствия. В руках — папка.
— Анна Сергеевна, по отчёту для Орлова я внес правки. Могу оставить?
Он говорил ровно. Лицо нейтральное. И только взгляд — на долю секунды — задержался на моём левом ухе. Пустота. Он заметил.
Я почувствовала жар в груди — не удовольствие, а злость на себя за то, что уязвимость видна.
— Оставьте, — сказала я спокойно. — Спасибо.
Он положил папку на край стола, не подошёл ближе, чем нужно. Вся его фигура говорила: «Я соблюдаю протокол».
И всё же, когда он повернулся к двери, я сказала тихо:
— Максим Валерьевич… подождите.
Он остановился. Не обернулся резко. Просто замер, ожидая.
— Вы… — я не могла произнести «серьга» вслух, будто это было слово из другого языка. — У вас всё нормально?
Он понял, что я спрашиваю не о работе. И всё равно ответил так, чтобы это звучало о работе.
— Да. Всё в порядке.
Пауза.
Я могла бы сделать наш код — поправить волосы два раза. Сказать: «мне нужна помощь». Но даже в кабинете мне казалось, что стены умеют слушать.
Я сказала иначе:
— Хорошо. Идите.
Он кивнул и вышел.
Когда дверь закрылась, я выдохнула так, будто держала воздух слишком долго.
Это и была «сладкая ложь» нашей безопасности: мы прятались за профессионализмом, как за ширмой. И пока ширма стояла, казалось, что никто не видит. Но Крылова видела не нас. Она видела тень за ширмой.
И ей этого было достаточно.
Ответ из тревел-отдела пришёл ближе к четырём.
Тема письма: «Отчёт по командировке СПб — Берёзкина/Соколов».
Я открыла вложение. Пальцы не дрожали, но на коже ладоней выступил холодный пот — еле заметный, раздражающий. Страх всегда выбирает тело, даже если ты приказываешь ему быть спокойным.
В отчёте были даты, рейсы, отель, категория номера. Всё сухо. Всё официально. Всё то, что можно превратить в историю.
Я пролистала до строки с размещением. Один люкс, две спальни? Или две отдельные? Нет. Там было написано то, что всегда выглядит хуже, чем звучит: «Suite». Без уточнений. Без «две спальни». Для человека с воображением — идеальный материал.
Я медленно закрыла файл. Не потому что больше не хотела видеть. Потому что увидела достаточно: Крылова могла иметь доступ к тому же отчёту. И значит, её вопрос про «Асторию» был не случайным. В отчёте могли быть и расходы на питание. Или отметки по командировочным. Или просто — факт, что мы были в Питере вдвоём. Этого уже достаточно, чтобы начать давить.
Я снова открыла форму комплаенса и проверила статус запроса. «Принято в работу».
Хорошо.
Я подняла голову и посмотрела на кабинет, как смотрят на бункер, в стену которого попала первая трещина. Бункер ещё держится. Но трещина уже есть. И через неё входит воздух — холодный, опасный.
Мне нужен был ещё один шаг. Быстрый. Точный. Личный — но без романтики.
Я взяла телефон. Разблокировала. Открыла чат с Максимом.
Слова набирались медленно, будто каждая буква могла стать уликой.
Я написала:
«Серьга у тебя? Крылова копает».
И нажала «Отправить».
Экран погас. Я положила телефон обратно экраном вниз и на секунду сжала край стола пальцами так сильно, что костяшки побелели.
Всё. Теперь игра перешла в другой режим.
Я не знала, что ответит Максим. Не знала, насколько глубоко уже зашла Крылова. Не знала, успею ли я закрыть эту трещину до того, как она станет разломом.
Но я знала главное: я больше не буду ждать, пока меня загонят в угол.
Мой бункер пробит — но я ещё могу выбрать, как выходить.
Глава 16
Максим
Телефон вибрировал коротко, как будто боялся лишнего звука.
«Серьга у тебя? Крылова копает».
Я прочитал сообщение дважды, хотя с первого было ясно: это не вопрос, а отсчёт. Улики не лежат в ящике стола — улики лежат в карманах и в головах людей вроде Крыловой. И если Анна написала так, значит, она уже почувствовала — за ней идут не слухи, а документы.
Я полез в карман пиджака и нащупал металл. Тяжесть серьги была странной: смешной для такой маленькой вещи и слишком реальной для того, что она могла разрушить. Я сжал её в кулаке, чтобы убедиться, что она всё ещё здесь, и тут же разжал — будто страх можно передать через тепло ладони.