— Тогда вам придётся объяснить, откуда у вас мои командировочные документы и кто снимал нас у дома, — сказала я.
На лице Крыловой ничего не изменилось, но ответ пришёл не сразу.
— Объяснения готовят дольше, чем слухи, — произнесла она наконец. — У вас до понедельника.
— Я услышала.
Она кивнула и ушла. Теперь это была уже не бесконечная тень, а конкретный срок. До следующего понедельника. У меня оставалась неделя и ближайшие выходные, чтобы перестать играть по её правилам.
Значит, она будет искать другие точки.
В кабинет VP я вошла позже, уже после встречи с юристами и коротких звонков по операционке. Дверь открылась мягко, как в хороших отелях, где деньги покупают не роскошь, а тишину.
Внутри было слишком красиво.
Новая кожа кресла пахла почти сладко. Кондиционер гудел низко, ровно, будто держал этот кабинет в постоянной готовности. Панорамные окна блестели холодно и безразлично. Свет был правильным — не тёплым, не холодным, нейтральным. Свет для тех, кто не имеет права на слабость.
На столе стояла табличка с моим именем. Чёрные буквы на металле. Без эмоций. И рядом — аккуратная папка «VP — стартовый пакет». Внутри, наверное, были регламенты, доступы, списки. Всё, что помогает человеку чувствовать власть, если он умеет радоваться власти.
Я подошла к окну и положила ладони на подоконник. Холод прошёл в кожу сразу. Я не отдёрнула руки. Пусть.
Москва внизу была бесконечной. Машины текли, как кровь по венам города. Люди шли, спешили, останавливались, жили. Им было всё равно, кто сегодня стал VP.
Я должна была позвонить маме. Должна была написать Ирине. Должна была открыть шампанское, хотя я терпеть не могла шампанское. Должна была хотя бы улыбнуться самой себе в отражении стекла.
Но внутри было пусто.
Я выиграла совещание. Выиграла Волкова. Выиграла поддержку Орлова. Даже Крылова сегодня не смогла заставить меня ошибиться.
Я выиграла день.
Я повернулась к столу и увидела своё кресло — новое, идеальное, как трон.
И поняла, что не хочу садиться.
Потому что если я сяду, мне придётся признать: Максим ушёл. И ушёл так, чтобы я могла сидеть здесь и не быть заложницей чужого компромата.
Я провела пальцами по краю стола — гладкая поверхность, без единой царапины. Кабинет был стерильным, как операционная. В нём можно было спасать проекты, но в нём было негде лечить душу.
Телефон коротко вибрировал — рабочие сообщения, уведомления, календарь. Всё требовало реакции. Всё было правильно.
Я посмотрела на холодный блеск окон, на табличку с именем, на новый кожаный запах, который обещал статус.
И вдруг тихо, без истерики, без слёз, внутри меня поднялась одна простая мысль, от которой стало ещё холоднее:
Я выиграла день. Но проиграла себя.
Глава 24
Максим
В четверг звук мессенджера в «Импульсе» был таким же, как всегда, — коротким и наглым, словно кто-то щёлкнул пальцами у самого уха. Я уже привык к нему, к чужому смеху и запаху свежего бетона, но в этот раз внутри что-то дёрнулось, будто меня потянули за нитку.
Неизвестный номер: «Максим, это Ирина Лебедева, подруга Анны. Нашла ваш рабочий контакт через ресепшен „Импульса“. Можете выйти на десять минут? Это важно. Не про вас».
«Не про тебя» — значит, про неё.
Я смотрел на экран пару секунд слишком долго. Вокруг кипела работа: кто-то спорил о креативах, кто-то стучал по клавиатуре, кофе-машина шипела, как паровоз, и всё это складывалось в нормальную жизнь, где люди не рушатся от одного слова. Я мог бы сделать вид, что я тоже там. Я мог бы продолжить править презентацию, которую ждут к шести, и убедить себя, что от меня больше ничего не зависит.
Но если бы я умел так убеждать себя — я бы не уходил из «Вектора» с таким спокойствием, будто это часть плана.
Я написал: «Где?»
Ответ пришёл сразу: «Кафе у моей студии. Снаружи, у окна. И — без героизма, Максим».
Без героизма. Мы ещё не встречались, а она уже разговаривала со мной так, будто Анна успела выдать ей краткое досье.
Я закрыл ноутбук, взял куртку и вышел, не объясняясь никому. Здесь это считалось нормальным: человек может исчезнуть на полчаса и вернуться с идеей или с нервным тиком — никто не задаёт лишних вопросов.
На улице было влажно и серо. Мокрый асфальт блестел, как чёрная бумага, на которой кто-то разлил свет. Машины шуршали шинами, и этот шум города давил на виски — ровно, непрерывно, будто Москва читала мне лекцию: «Ты не единственный, кому больно. Просто делай, что должен».