Она смотрит на меня в темноте, но не расчетливо. Больше похоже на то, что она пытается решить, собираюсь ли я наброситься на нее или что-то еще. Должна ли она убраться к чертовой матери из комнаты или остаться на месте.
Я хочу посмеяться над ее отвращением ко мне и в то же время хочу нажать на ее кнопки.
Уже поздно и темно, и я чертовски устал, но не могу просто оставить ее здесь одну.
Сегодняшний день закончился отвратительно, и похоже, что именно так все и закончится. В моем доме странная девушка — в доме, который является моим убежищем, — и я молюсь богу, чтобы она не помнила, как сюда добраться. Последнее, что мне, бл*дь, нужно, это чтобы она неожиданно заявилась, ожидая чего-то…
Тогда я должен буду быть полным мудаком, что заставило бы меня чувствовать себя мудаком. А я ненавижу, когда мне приходится быть мудаком.
Вообще-то, это ложь — я чертовски люблю это.
Но глядя на нее? Я бы не хотел быть мудаком для Тэдди. Она выглядит такой милой, свернувшись калачиком на моем диване, свернувшись калачиком в моих одеялах и…
Господи Иисусе, какого хрена я об этом вообще думаю?
— Устал?— тихо спрашивает она.
— Да.
— Тебе лучше пойти спать.
— Ты пытаешься избавиться от меня?
— Нет. — Она смеется. — Кроме того, это твой дом. Ты, наверное, хочешь от меня избавиться. Это я вторгаюсь в твое пространство.
Это правда.
— Нет. Все круто. — Я бросаю взгляд на лестницу, темно-вишневую балюстраду, отполированную до блеска вместе со стойками, шкафами и всем прочим, что Барб чистит, когда она здесь. Она ведет на второй этаж, к двум гостевым спальням. — Бери любую комнату, какую захочешь. Они обе находятся на той же стороне коридора, что и ванная.
— Спасибо. — Она делает паузу, и я слышу, как она думает. — Я уеду первым делом утром, обещаю.
— Как бы то ни было, это не имеет большого значения. — Я скрещиваю ноги в лодыжках. — Я, наверное, все равно буду отсутствовать — бегаю каждое утро.
— О? В котором часу?
— Обычно я выхожу около шести.
— Ого, даже по выходным?
— Да. У нас обычно бывают матчи по выходным, так что надо быть готовым.
— Матчи? По какому спорту?
— Регби.
— Так ты игрок?
То, как она говорит «игрок», заставляет меня задуматься, и я ищу скрытый смысл в выражении ее лица. Когда не нахожу ничего, коротко киваю головой.
— Да.
— Погоди, а регби — это что, внутривузовская вещь, или это реально санкционированный вид спорта?
— Это спорт.
— Так вы путешествуете?
— Да.
— Ну, например... куда?
— Туда же, куда ездят футбольные и бейсбольные команды, если у них есть матчи.
Тэдди морщит нос.
— Я не знаю, где находятся эти места.
— Ты не любительница спорта?
— Нет. Я имею в виду, что я не хожу на футбольные матчи или что-то в этом роде.
— Но почему?
Могу поспорить на милую маленькую задницу, что ее друзья, охотницы за джерси, так и делают.
— Просто не хожу.
— Даже с твоими друзьями?
— Нет. Спортивные абонементы очень дорогие.
Хмм.
— Может, регби тебе понравится больше, чем другие виды спорта.
— И почему же это?
— Остальные виды спорта? Все эти парни — просто кучка кисок.
Это вызывает у неё смех, глубокий, гортанный и сексуальный. Тэдди прикрывает рот рукой, подавляя хрюканье.
Я удивленно вздергиваю брови вверх.
— Ты что, только что хрюкнула?
Она со стоном опускает руку.
— Уф, ты слышал?
— В смысле? Это было громкое «хрюк».
И это было так чертовски восхитительно.
— Ненавижу, когда я так делаю.
— Значит, ты хрюшка?
— Ты не мог это так называть?
— Хрюшка? У тебя есть для этого более подходящее слово?
— Не давать этому название, лучшее название. И не вспоминать об этом снова было бы просто фантастично.
— Но это довольно мило.
— Остановись.
Я хрюкаю, как свинья.
— О, боже мой!
Я снова хрюкаю.
— Киплинг.
Нет, она не могла меня так назвать.
— Эй, мы же договорились насчет имен.
— Тогда перестань хрюкать!
Меня так и подмывает сделать это снова.
— Не путай с пердежом. Два противоположных конца.
Тэдди садится, возмущенная, одеяло падает и обнажает ее белоснежную майку. Тень ее сосков внизу, грудь поднимается и опускается.
— Когда я хрюкаю, то совсем не похожа на свинью!
Я слегка пожимаю плечами.
— Как угодно, хрю-хрю.
— Заткнись! — она хихикает, когда говорит это.
— Ладно, я больше не буду над тобой насмехаться.