Выбрать главу

Я подошла, оставив между нами дистанцию в пару шагов.

— Я сказала на двадцать минут.

— А я помню. Отсчитываю.

Мы стояли молча, глядя на воду. Она была темной, почти черной, и отсветы огней Манхэттена дрожали в ней, как живые золотые змеи. Под ногами изредка вибрировал мост от проезжающих по нижнему ярусу машин. Это молчание не было неловким. Оно было...насыщенным. Полным.

— Я никогда не устаю от этого вида, — произнес он наконец. — Даже когда кажется, что весь город ополчился против тебя, ты приходишь сюда, смотришь на эти огни, и понимаешь — он просто большой, шумный и равнодушный. В этом есть своя свобода.

— Ты не отсюда, — вдруг поняла я. Это было не вопросом, а констатацией. В его взгляде на Нью-Йорк было слишком много любования пришельца.

— Нет, — он усмехнулся. — Я из крошечного городка в Огайо, где главное событие недели — школьный футбольный матч по пятницам. Сбежал сюда в восемнадцать, с гитарой за спиной и сотней долларов в кармане. Мечтал покорить мир.

— И покорил? — спросила я, поворачиваясь к нему.

— Мир? Нет. Но кусочек этого города — да, пожалуй. Нашел свою стаю таких же сумасшедших. Научился выживать. Стал своим.

Ему тридцать три. Пятнадцать лет в Нью-Йорке. Для своего возраста он достиг многого — востребованный фотограф, свой стиль, своя территория. Но в нем не было ни капли заносчивости. Была какая-то...спокойная уверенность человека, который прошел свои битвы и теперь может позволить себе не торопиться.

— А ты? — он посмотрел на меня. — Коренная?

— Нет. Я из Бостона. Но переехала сюда учиться и осталась. Кажется, этот город всасывает тебя навсегда, стоит только дать ему шанс.

Ветер снова усилился, и я невольно ежась, провела рукой по оголенной шее.

— Холодно? — его голос прозвучал совсем рядом.

Он снял свою косуху.

— Нет, все в порядке, — поспешно сказала я.

Но он уже накинул куртку мне на плечи. Она была тяжелой, пахла кожей, холодным воздухом и его одеколоном — что-то древесное, с ноткой дыма. Протест застрял у меня в горле. Было тепло. И это был не просто жест; это было нарушение наших «платонических» договоренностей, тихое, но настойчивое вторжение в мое пространство. И мне...мне это не было неприятно.

Мы снова замолчали. Теперь плечи наши почти соприкасались. Я чувствовала исходящее от него тепло.

— Знаешь, что я заметил? — сказал он, не глядя на меня, уставившись в огни.

— Что?

— Когда ты концентрируешься или нервничаешь, ты слегка прикусываешь нижнюю губу. И твой пирсинг — эта маленькая серебряная точка — тут же начинает подрагивать. Это чертовски...отвлекает.

Я застыла. Никто никогда не замечал таких мелочей. И уж точно никто не говорил о них вслух с такой прямотой.

— Это комплимент? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Наблюдение. Но если хочешь, можешь считать его комплиментом. Так же, как и твое каре. Оно...острое. Как и ты. Но когда ветер его треплет, оно становится мягким. Как сейчас.

Он повернулся ко мне, и его взгляд упал на мои губы. Воздух между нами сгустился, стал вязким и тяжелым. Я чувствовала каждый его вдох. Весь мир сузился до пространства между нами на этом старом мосту. Я ждала. Боялась и ждала.

Но он не сделал того, чего, казалось, ждала вся вселенная. Вместо этого он мягко тронул кончиками пальцев прядь моих волос, отведя ее мне за ухо. Жест был настолько нежным, настолько интимным, что у меня перехватило дыхание.

— Двадцать минут, — тихо сказал он. — Время вышло. Ты свободна, Кассандра.

И в этой его выдержке, в этом уважении к моим границам, проявленном в самый непростой момент, было больше мужества, чем в любом поспешном поцелуе. Это бросилось мне в глаза больше, чем все его предыдущие выходки.

— Да, — прошептала я. — Вышло.

Я сняла с плеч его куртку и протянула ему. Пальцы наши едва коснулись.

— Спасибо за прогулку, Алекс.

— Спасибо, что вышла.

Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Я чувствовала его взгляд на своей спине всю дорогу, пока не скрылась за поворотом. Я поймала такси, сердце все еще бешено колотилось. Его куртка все еще витала в воздухе вокруг меня.

Дома Тень встретил меня требовательным мурлыканьем. Я покормила его, сняла макияж, надела пижаму. Но уснуть не могла. Я ворочалась, и в голове снова и снова проигрывала та минута на мосту. Его слова. Его прикосновение. Его сдержанность.

«Я не хочу влюбляться», — твердила я себе как мантру, глядя в потолок. — «Это слишком рискованно. Слишком больно». Но запреты работают плохо, когда в твою крепость уже проникла диверсионная группа в лице одного настойчивого фотографа. Что-то маленькое, но упорное, уже загоралось в глубине сердца, согревая его изнутри. Надежда. Глупая, безрассудная надежда.