Я невольно улыбнулась. Он снова был таким — легким, забавным, снимающим любое напряжение.
Алекс: Кассандра?
Кассандра: Да?
Алекс: Мне не хватило сегодня твоего взгляда. Даже самого колючего.
Я почувствовала, как по щекам разливается жар. И снова, совершенно неосознанно, я прикусила нижнюю губу, чувствуя, как подрагивает пирсинг. Теперь я замечала за собой эту привычку. И видела в ней его влияние.
Кассандра: Алекс, я не знаю, что происходит.
Алекс: Я тоже. И знаешь, что? Мне это нравится. Мне нравится не знать, что будет дальше. Впервые за долгое время.
Что-то внутри меня снова дернулось. Острая, сладкая боль надежды. Он не давал обещаний, не сыпал комплиментами. Он просто говорил правду. И в этой правде была сила, против которой мои укрепления были бессильны.
Кассандра: Мне пора спать. Здесь уже поздно.
Алекс: Спокойной ночи, Кассандра. Слушай океан. Пусть он тебе расскажет то, чего не можешь сказать себе сама.
Я положила телефон и выключила свет. В комнате было темно, и только мерный гул прибоя доносился снаружи. Я лежала без сна, и в голове у меня стучало: «Я не хочу влюбляться. Я не могу. Это опасно. Для нас обоих».
Но в глубине сердца, под слоями страха и предосторожностей, что-то маленькое и упрямое уже прорастало сквозь бетон моей защиты. Что-то, что очень напоминало начало чего-то большого. И самого запретного.
Утро пришло вместе с солнцем, пробивавшимся сквозь белоснежные занавески. Я проснулась от крика чаек и мерного гула океана — сегодня он был спокоен, почти ласков. Воздух в комнате был свежим и соленым. За окном сияла изумрудная гладь воды, подернутая золотой рябью от восходящего солнца. Где-то в соснах перекликались птицы, и их щебет сливался в простую, прекрасную мелодию.
— Кассандра! — донесся снизу голос бабушки. — Картошка сама себя не почистит!
Я улыбнулась, потянулась и спустилась на кухню. Бабушка, уже одетая в свое простое синее платье, стояла у плиты. Запах свежесваренного кофе и жареного бекона витал в воздухе.
— Деревенский воздух требует калорий, — заявила она, передавая мне нож и миску с картофелинами. — Не отлынивай.
Мы готовили завтрак в привычном, комфортном молчании. Я чистила картошку, она помешивала яичницу. Эти простые действия, знакомые с детства, успокаивали меня. Здесь не было места ни Нью-Йорку с его вечной спешкой, ни тревожным мыслям, ни тени предательства, которое до сих пор жгло душу.
После завтрака мы вынесли на веранду чайник с мятным чаем. Солнце пригревало уже по-настоящему. Мы сидели, вдыхая свежий воздух и слушая отдаленный рокот прибоя. И вот в этой самой мирной тишине бабушка нарушила спокойствие.
— Ну что, — сказала она, глядя куда-то вдаль, на линию горизонта. — Расскажешь про того парня? В которого нельзя влюбляться?
Я чуть не поперхнулась чаем. Она, как всегда, читала меня как открытую книгу.
— Бабушка, я не...
— Не притворяйся, дорогая. Я вижу, как ты смотришь в пустоту. И в глазах у тебя боль, которую ты пытаешься скрыть. Старая рана дала о себе знать?
Я глубоко вздохнула, сдаваясь. Сопротивляться было бесполезно.
— Давно это было. Казалось, сто лет назад. — Мне было трудно подбирать слова, образ холодных серых глаз и черных волей всплывал передо мной. — Он был...другим. Из другого мира. Опасным. Но я думала, что для меня он другой. Что мы сможем быть просто...нами.
Я замолчала, снова ощущая ту смесь страсти, надежды и леденящего душу страха.
— Мы пробыли вместе недолго. Но это было...интенсивно. Как пожар. Я позволила себе поверить. А потом...он предал меня. Холодно, расчетливо. Использовал мои чувства против меня. Против моей семьи.
— Он знал, кто ты? — мягко спросила бабушка.
Горькая усмешка сама сорвалась с моих губ.
— Знал. И это было частью плана. Я была пешкой в его игре. Глупой, наивной пешкой, которая поверила в сказку.
Бабушка долго молчала, ее взгляд был прикован к океану.
— Люди, закованные в броню, часто видят в других лишь инструменты, Кассандра, — наконец произнесла она. — Их души покрыты льдом, и они думают, что могут заморозить всех вокруг. Но лед всегда тает. Вопрос в том, хочешь ли ты снова обжечься о ту же воду? Или ты боишься, что в этот раз она потушит тот огонь, что еще теплится в тебе?
Ее слова пронзили меня. Она говорила не о конкретном человеке, а о самой сути моего страха.
— Я не хочу больше чувствовать эту боль, бабушка.
— А кто хочет, детка? — она повернула ко мне свое мудрое лицо. — Но если ты перестанешь чувствовать боль, ты перестанешь чувствовать и все остальное. И тогда он победит по-настоящему. Навсегда.