Я вернулся домой и положил сережку в ящик тумбочки, рядом с пистолетом. Ирония судьбы: оружие и безделушка. Моя настоящая жизнь и одна ночь иллюзий.
Душ с ледяной водой смыл остатки сна и глупые сантименты. Я оделся в темный, идеально сидящий костюм, автоматически проверяя карманы пиджака. Отсюда пахло оружейной смазкой и моей настоящей сутью. Во внутреннем кармане лежал бесшумный «Walther » PPK, с вырезанной под патрон.22 калибра. Холодный, точный, безликий. Как я. В другом кармане – складной нож с черным клинком. Элегантное оружие для элегантного убийцы.
Кофе уже ждал меня на кухне, приготовленный молчаливым дворецким. Я сделал первый глоток, когда в пентхаус вошел Лео Вителло. Его лицо было каменным.
– Доменико, – его голос был низким и безэмоциональным. Плохой знак.
– Говори, Лео.
– Вчерашняя операция. Мы взяли Риккардо Сантини. Он был в машине один, ждал кого-то у «Плазы».
Мое сердце пропустило удар. Сантини. Правая рука Ренато. Ценный трофей. Идеальная возможность выудить информацию, устроить показательную казнь.
– Где он? В первом доке? Я хочу поговорить с ним лично.
Лео сделал паузу, и в его глазах мелькнуло то, что я ненавидел больше всего на свете – сожаление.
– Его уже нет. Лука Коста. Он нашел нашу точку с полусотней головорезов. Они ворвались, перестреляли наших ребят. Трое мертвых, пятеро ранены. Сантини они забрали.
Тишина в комнате стала густой, как смоль. Я медленно поставил чашку с кофе на стол. Звук показался неестественно громким.
– Трое мертвых, – повторил я, и мой голос прозвучал чуждо даже для меня. – Кто?
– Марио, Сальваторе и молодой Паоло.
Паоло. Ему было девятнадцать. Племянник Лео. Зеленый мальчишка, который горел желанием доказать свою преданность семье.
Я закрыл глаза. Перед ними встали их лица. А потом – лицо моего отца. Лицо Маттео. Кровь Марчелли снова пролилась. И все из-за одного проклятого Коста.
Холодная ярость, знакомая и почти что родная, начала подниматься во мне, вытесняя все остальное. Стыд за ночную слабость, мимолетную нежность к незнакомке – все это сгорело в одночасье, оставив после себя только чистое, неразбавленное пламя мести.
– Где Лука Коста сейчас? – спросил я, открывая глаза. Мой голос был ровным и тихим. Лео понял, что это значит, и его лицо стало еще суровее.
– Скрылся. Как крыса в нору. Но мы знаем несколько его притонов.
– Хорошо. Собери всех. Через час в зале совета. И чтобы Джиа была там. Ее информация тоже понадобится.
Лео кивнул и вышел. Я остался один. Я подошел к панорамному окну. Город внизу жил своей жизнью, ничего не подозревая о войне, что кипела в его жилах.
Я повернулся и прошел в спальню. Подошел к стене, где висела большая, абстрактная картина в стиле Поллока. Я нажал на едва заметную кнопку сбоку от рамы. Раздался тихий щелчок, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая проход.
За ней находилась моя настоящая гардеробная. Но не для костюмов. Стеллы с полками уходили до потолка. На них аккуратно, с любовью знатока, были разложены винтовки с оптическими прицелами, автоматы, пистолеты-пулеметы. Ящики с гранатами, взрывчаткой, магазинами. Все чистое, ухоженное, смертоносное. Здесь пахло сталью, оружейным маслом и силой.
Я провел рукой по прикладу снайперской винтовки McMillan TAC-50. Холодный, идеально сбалансированный кусок смерти. Таким же холодным и идеальным должен был быть и мой ответ.
Я взял с полки «Глок-17» – надежный, безотказный, мой ежедневный спутник. Проверил обойму, дослал патрон в патронник. Знакомый, механический звук вернул мне ощущение контроля.
Я вышел из оружейной, и стена закрылась за мной, снова скрыв арсенал под безобидной абстракцией.
Я посмотрел на свое отражение в зеркале. Идеально одетый бизнесмен. Холодные глаза. Ни тени сомнения или жалости. Доменико Марчелли. Босс.
Сережка-сова осталась лежать в ящике. Красивая сказка для слабых. Моя же реальность пахла порохом и кровью. И сегодня кто-то из Коста заплатит по самому большому нашему счету.
Я вышел из пентхауса, и мои шаги эхом отдавались по мраморному полу. Война ждала. И я был к ней готов.
Доменико. Совет войны и сталь решимости, Часть 7
Воздух в Зале Совета был густым и тяжелым, как перед грозой. Длинный стол из темного красного дерева, за которым когда-то сидел мой отец, а до него – дед Карло, теперь был моим. По стенам – старинные карты Сицилии, портреты предков с суровыми лицами, смотревшими на нас с осуждением или одобрением – я никогда не мог разобрать.