Выбрать главу

Но когда Изабелла направилась к машине, он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отпрянула. Он остановился, и в его глазах, наконец, вспыхнула какая-то эмоция — не гнев, не ненависть, а что-то похожее на холодное удовлетворение.

— Кассандра, — произнес он тихо, так, чтобы его мать не услышала. Его голос был низким и обманчиво мягким, как шелест ядовитых листьев. — Как трогательно...найти тебя здесь. В самом сердце моего детства. Мир, и правда, до смешного мал.

Он позволил своему взгляду медленно скользнуть по моему лицу, задерживаясь на глазах, на губах, и каждый его взгляд был как прикосновение лезвия.

— Наслаждайся спокойствием, — продолжил он. — Пока можешь. И передавай привет отцу. Скажи ему...что я по нему соскучился.

С этими словами он развернулся и ушел к машине, не оглянувшись ни разу. Я стояла на пороге, вмерзшая в землю, пока задние огни его внедорожника не растворились в ночи. Его слова висели в воздухе — не угроза, а обещание. Обещание бури.

Дверь закрылась. Я обернулась и увидела бабушку. Она смотрела на меня с бездной понимания и жалости в глазах.

— Поможешь мне убрать со стола, детка? — просто сказала она.

Мы молча собирали чашки, тарелки, относили их на кухню. Горячая вода, пена, привычные движения — все это немного пришло в норму. Но тишина между нами была громкой, наполненной невысказанным.

И когда я уже ставила последнюю чистую тарелку на полку, бабушка положила свою теплую, морщинистую руку мне на плечо.

— Кассандра, — сказала она мягко. — Кто он тебе? Тот парень, о котором ты говорила?

Ее голос, такой добрый и лишенный осуждения, стал той последней каплей, которая переполнила чашу. Вся моя выдержка, все укрепления рухнули в одно мгновение. Слезы, которые я сдерживала все это время, хлынули потоком. Я закрыла лицо руками, и мое тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Бабушка молча обняла меня и держала, пока буря не начала утихать.

— Он... — я с трудом выговаривала слова сквозь слезы. — Он и есть тот парень, бабушка. Доменико. Тот, с которым нельзя.

Я откинулась назад, вытирая лицо, и поведала ей всю историю. Нашу тайную любовь, вопреки вековой вражде между Марчелли и Коста. Как мы, два наивных человека, думали, что наша любовь сильнее имен, сильнее долга, сильнее ненависти. Как мой отец, к моему удивлению, узнав о наших отношениях, не стал противиться. Как я поверила, что возможно чудо.

— А потом... — мой голос сорвался. — Потом я узнала, что все это было ложью. Холодным, расчетливым планом. Он использовал меня. Добивался моего доверия, чтобы получить информацию о моей семье. Чтобы нанести удар. Он предал меня, бабушка. Предал самые мои светлые чувства. И чуть не уничтожил всю мою семью, воспользовавшись мной как оружием.

Я рассказала ей о подвале, куда его бросил отец, о его побеге, о двух годах затишья.

— И вот он вернулся. И он...он стал совсем другим. Холодным, как лед. И он ненавидит нас. Ненавидит меня. И теперь он здесь, в твоем доме. И я не знаю, что делать.

Бабушка выслушала все, не перебивая. Ее лицо было серьезным.

— Война между мужчинами — это одно, Кассандра, — сказала она наконец. — Но когда в нее втягивают сердца их детей...это проклятие, которое ложится на все поколения. Ты стала жертвой этой войны дважды. Сначала, когда он воспользовался твоим сердцем, а теперь, когда его ненависть не дает тебе жить дальше.

Она взяла мои руки в свои.

— Он носит свою боль как доспехи, а свою жестокость — как меч. Но запомни, детка: никто не рождается таким. Такой холод — это результат страшной раны. Это не оправдание для него, нет. Но это объяснение. И тебе решать, позволишь ли ты его яду отравить и твое сердце. Ты должна выбрать: жить дальше, несмотря на боль, или позволить ей похоронить тебя заживо.

Мы сидели молча, держась за руки, и ее слова находили во мне отклик. Да, он был ранен. Да, он стал монстром. Но я не должна была позволять ему превращать в монстра и меня.

В этот момент на столе завибрировал мой телефон. Я взглянула на экран.

Алекс: Ночь. Океан все так же шумит? Надеюсь, он нашептывает тебе приятные сны, а не грустные мысли.

Слезы снова навернулись мне на глаза, но на этот раз — от облегчения. От чего-то чистого и светлого, что пробивалось сквозь мрак.

— Это...Алекс? — угадала бабушка.

Я кивнула, вытирая слезы.

— Он фотограф. Мы познакомились в Нью-Йорке. Он...он другой. Светлый, смешной, настоящий. Он не знает, кто я. И он пишет мне, шутит...и мне с ним легко.

Я посмотрела на бабушку, ища в ее глазах одобрения или предостережения.