Лука с силой ударил кулаком по спинке кресла.
— Черт! Черт возьми!
— Ты сделаешь так, как я сказал, Лука, — голос отца не оставлял пространства для споров— Для семьи. И ты, Кассандра. Я знаю, что прошу о невозможном. Но иного пути нет.
Он был прав. И от этого было еще горше. Варгасы были ураганом, который не разбирал, Коста ты или Марчелли. Они сметали всех.
Мы молча вышли из кабинета. Лука шел рядом со мной, его ярость была почти осязаемой.
— Я не стану с ним разговаривать, сестра. Ни единого слова. Мы сделаем работу и уйдем.
— Он скажет то же самое, — устало ответила я.
— И слава богу.
Он уехал на своей машине, а я села в свою и долго сидела, глядя на покрытый инеем лобовое стекло. Я достала телефон. Алекс прислал новое сообщение — фотографию заката над заснеженным городом.
Алекс: День подходит к концу. А у тебя? Все еще воюешь с шарами?
Я смотрела на экран, и мне хотелось плакать. Нет, Алекс. Война только начинается. И на этот раз мне придется встать в один строй с человеком, который разбил мне сердце и поклялся меня уничтожить.
Я не ответила ему. Я просто завела машину и поехала домой, в свою тихую, теплую квартиру, где меня ждал только кот. Но тишина уже не казалась уютной. Она была звенящей. Предвещающей бурю. Завтра мне предстояло увидеть Доменико. И я не знала, что страшнее — пули Варгаса или лед в его глазах.
Тот вечер после разговора с отцом я провела в ступоре. Новость о временном союзе с Марчелли повисла в воздухе моей квартиры тяжелым, ядовитым газом. Я механически кормила Теня, сама не в силах проглотить ни кусочка, и бесцельно перекладывала бумаги на столе, не видя текста. В голове крутилась одна мысль: послезавтра. Послезавтра я увижу Доменико.
Именно тогда пришло сообщение от Алекса. Я чуть не вздрогнула, увидев его имя на экране.
Алекс: Тихо там на фронте шаровых войн? Или ты пала в битве за жемчужный оттенок?
Кассандра: Временно затишье. Капитулировали перед моими аргументами. Выжила.
Алекс: Отлично. Значит, есть силы на небольшую диверсию? Сбежим из наших теплых нор? Город в инее – зрелище, которое нельзя пропустить. И я знаю место, где подают глинтвейн, от которого поют все внутренние органы.
Я смотрела на его слова, и мне хотелось сказать «нет». Укрыться в своей скорлупе, переварить ужас предстоящей встречи. Но другая, более сильная часть меня, отчаянно цеплялась за его предложение как за спасательный круг. За глоток нормальности. За его улыбку, которая могла растопить лед не только на улицах, но и внутри меня.
Кассандра: Ты знаешь, что не сможешь меня затащить на каток, да?
Алекс: Клянусь своим фотоаппаратом, ни одного катка. Только глинтвейн, разговоры и, возможно, вид на замерзший фонтан. Встречаемся через час?
Мы встретились на площади, усыпанной гирляндами. Воздух был таким холодным, что щипал ноздри, но небо – ясным и усыпанным звездами. Фонари бросали на искрящийся снег длинные, теплые тени. Алекс ждал меня, зарывшись носом в воротник пальто, с двумя бумажными стаканчиками в руках.
— Держи, — он протянул мне один. — Оружие против декабрьской стужи.
Я сделала глоток. Глинтвейн был идеальным – обжигающе горячим, сладким, с пряным послевкусием апельсина и корицы. Тепло разлилось по желудку и побежало по жилам.
— Боже, это спасение, — выдохнула я по-настоящему.
— Видишь? Я же говорил.
Мы пошли, неспешно бредя по заснеженным аллеям. Я рассказывала ему о самых абсурдных запросах невест, а он – о капризах моделей и эксцентричных дизайнерах. Он говорил о своей работе с такой страстью, с таким светом в глазах, что я на время забыла о своих демонах. Он жил в мире красок, света и моментов, пойманных в объектив. В таком далеком от моего мира теней и стали.
— Знаешь, я на днях поймал себя на мысли, — сказал он, задумчиво глядя на пар, вырывающийся из стаканчика. — Что я мог бы снимать бесконечно. Просто людей. Их эмоции. Не для заказа, а для себя. Может, даже сделать выставку когда-нибудь.
— Это прекрасная идея, — искренне сказала я. — У тебя есть дар. Ты видишь душу.
Он улыбнулся мне, и в этот момент его телефон завибрировал. Он посмотрел на экран, и его лицо слегка нахмурилось.
— Извини, это редактор.
Он поднес телефон к уху. Я наблюдала, как его расслабленное, улыбчивое выражение медленно таяло, словно снежинка на теплой ладони. Сначала появилось недоумение, затем – легкое раздражение, и, наконец, – полное непонимание и обида.