Выбрать главу

Это была не сентиментальность. Это была холодная, прагматичная оценка. По крайней мере, я пытался убедить в этом себя.

Ренато изучающе посмотрел на меня, словто видя все те конфликтующие эмоции, что я пытался скрыть.

— Хорошо, — просто сказал он.

Он повернулся и снова подошел к бару, доливая виски в свой бокал. Наш разговор был окончен. Но тяжесть его слов осталась со мной. Я не просто спас Кассандру сегодня из чувства долга или старой привязанности. Я спас женщину, которая прошла через ад, который я ей устроил, и вышла из него не сломленной, а закаленной. И теперь мне предстояло иметь дело не с тенью моего прошлого, а с грозным, опасным и до безумия притягательным противником...или союзником. Граница между этими понятиями для нас с ней стиралась все сильнее. И я не знал, что меня пугало больше.

Я вышел из кабинета Ренато, чувствуя тяжесть его слов на своих плечах. Они смешались с усталостью от ночной вылазки и странным, непривычным чувством опустошенности. Мне нужно было найти Джиа и уехать. Отыграть свою роль, сохранить лицо и скрыться в привычной темноте.

Я направился на кухню. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились голоса и смех. Я замер на пороге, наблюдая за сценой, которая казалась сюрреалистичной.

За большим деревянным столом сидели все. Камилла Коста, мать Кассандры и Луки, обнимала за плечи Джиа, которая, к моему изумлению, улыбалась — по-настоящему, а не своей обычной вежливой улыбкой. Она что-то рассказывала, и Камилла смеялась, ласково проводя рукой по ее волосам. Лука сидел рядом, и его мрачное обычно лицо тоже озаряла улыбка, пока он смотрел на мою сестру. Кассандра сидела напротив, все еще в моей толстовке, и откусывала кусок пирога. Она выглядела...спокойной. Почти умиротворенной.

Это была картина нормальной семьи. Той самой нормальности, которой у нас с Джиа никогда не было, не считая редких, вымученных визитов к нашей матери, погруженной в вечный траур.

Камилла первая заметила меня. Ее взгляд встретился с моим, и я ожидал увидеть страх, ненависть или, по крайней мере, настороженность. Вместо этого она улыбнулась мне той же теплой, гостеприимной улыбкой.

— Доменико, проходи, садись! Ты должен быть голоден после такой ночи. Яблочный пирог только из духовки.

Я застыл, не в силах пошевелиться. Она вела себя так, будто я был старым другом семьи, а не человеком, который два года назад угрожал ей и ее семье, держа их под прицелом в их же даче. В ее глазах не было ни капли страха. Лишь какое-то странное, безмятежное принятие. Как будто она знала что-то, чего не знал я.

— Я...мы должны ехать, — попытался я отказаться, но голос мой прозвучал слабее, чем я хотел.

— Вздор! — махнула она рукой. — Минутку на пирог и чай всегда найдется. Джиа, подвинься пожалуйста, дай брату место.

Джиа, все еще улыбаясь, подвинулась, освобождая место между собой и Лукой. У меня не оставалось выбора. Я медленно подошел и сел. Прямо напротив Кассандры. Она подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидел то же удивление, что чувствовал сам.

Камилла поставила передо мной тарелку с огромным куском пирога и чашку дымящегося чая. Запах корицы и печеных яблок ударил в нос, вызывая внезапный, болезненный приступ ностальгии. Так пахло в детстве, когда наша повар, старая сицилийка, пекла для нас. Так пахло у матери, в тех редкие дни, когда она ненадолго выходила из своей печали.

Я машинально отломил кусок и положил в рот. Он был идеальным. Теплым, сладким, с кислинкой яблок. Я закрыл глаза на секунду, снова ощутив себя тем мальчиком, для которого мир был проще.

Я украдкой наблюдал за Кассандрой. Она доедала свой пирог, изредка перебрасываясь словами с матерью или Лукой. Моя толстовка на ней казалась чужеродным пятном в этой уютной кухне, но в то же время...смотрелась на ней естественно. Она поймала мой взгляд и быстро отвела глаза, но я заметил легкий румянец на ее щеках.

А Джиа...я не видел ее такой расслабленной и счастливой с тех пор, как мы были детьми. Она смеялась над какой-то шуткой Камиллы, и Лука смотрел на нее с таким выражением, что у меня в груди снова заныло. Что-то происходило между ними. Что-то настоящее, хрупкое и опасное в нашем мире.

Мы просидели так, может, пятнадцать минут. Это было самое странное и самое мирное время, что я проводил в доме Коста. Когда пирог был съеден, а чашки опустели, я встал.