В ее глазах я увидела не просто расчет. Я увидела страх. Страх за брата и...может не только за него? Она была права. Мой порыв был самоубийственным.
С трудом я заставила себя сесть обратно. Дрожащими руками я снова надела наушник. Тишина в канале Доменико была хуже любых криков. Я смотрела на мигающую синюю точку на карте, и мне казалось, что я схожу с ума. Каждую секунду я ждала, что точка погаснет.
Мы сидели с Джиа, две женщины в огромной, холодной комнате, и слушали. Слушали тишину в одном наушнике и отчаянную перестрелку Луки — в другом. И в этой тишине жила вся моя неуместная, запретная, всепоглощающая тревога за человека, который должен был значить для меня меньше всего на свете.
Доменико. Бархат и сталь, Часть 64
Неделя пролетела с той неестественной скоростью, что всегда предшествует важным операциям. Дни были заполнены встречами, проверками, бесконечными отчетами Джиа о системе безопасности музея, маршрутах Варгасов и биографиях приглашенных гостей. Ночами же, в тишине моего пентхауса, наступало время призраков. Они приходили не с запахом гвоздик и пороха, как обычно. Они приходили с запахом ее духов и бархата масок.
И вот этот вечер настал. Я стоял перед зеркалом в гардеробной, поправляя манжеты рубашки. Смокинг был безупречен — темно-серый, почти черный, сшитый на заказ в Милане. Он сидел как влитой, но сегодня он ощущался на мне как доспехи.
За дверью доносились нетерпеливые шаги Джиа. Она уже ждала меня внизу, в гостиной. Через минуту надо было спускаться.
Мой взгляд упал на бархатный футляр, лежащий на столе. Я открыл его. Внутри, на черном бархате, лежала она. Та самая маска. Простая, из черного бархата, без излишеств. Та самая, что была на мне два года назад на маскараде в «Плазе». Я взял ее в руки. Ткань была прохладной и удивительно живой под пальцами. Она хранила в себе отголоски того вечера — шепот, смех, музыку, вкус ее губ. И тот пьянящий, запретный аромат анонимности, который позволил нам на несколько часов стать просто мужчиной и женщиной.
За окном пентхауса темнело рано. На улице стояла настоящая зимняя стужа. Порывистый ветер гнал по асфальту поземку, и редкие прохожие кутались в пальто. До Нового года оставалась неделя, город потихоньку готовился к празднику, но для нас этот год должен был закончиться не бойом курантов, а очередным витком войны.
Мысленно я вернулся на несколько дней назад, в салон своего автомобиля, когда мы с Джиа ехали домой после провальной вылазки к Варгасам.
— Надо было быть аккуратнее с наушником, — сказала она, глядя в боковое окно. Ее голос был ровным, но в нем слышался легкий укор. — Мы могли потерять тебя. И связь.
— Их было десять, — ответил я, следя за дорогой. Голос мой звучал ровно, отрепетировано. — Пришлось выбирать между связью и возможностью дышать. Я выбрал второе.
— Разумно, — она кивнула, но тут же добавила, и ее тон смягчился, стал почти нежным. — Но знаешь, пока ты молчал...Кассандра. Она была на грани. Я видела ее лицо. Она не просто волновалась. Она была готова...не знаю, схватить оружие и бежать тебя вытаскивать. А когда ты вышел на связь...у нее были слезы на глазах, Доменико. На глазах дочери Ренато Коста. Из-за тебя.
Я сжал руль. Эти слова пронзили ледяной панцирь, в который я пытался заключить себя после той ночи. Я видел это сам, украдкой, в зеркало заднего вида, когда мы уезжали со склада. Как она стояла, бледная, с огромными глазами, и смотрела вслед моей машине. Но услышать это от Джиа, самого трезвого и циничного человека в моем окружении, было совсем другим делом.
— Она эмоциональна, — отрезал я, стараясь выжечь из голоса все лишнее. — И мы были в стрессовой ситуации. Адреналин. Ничего более.
Джиа рассмеялась, коротко и беззвучно.
— Не обманывай меня, братец. И, что более важно, не обманывай себя. Я вижу, как ты на нее смотришь. Не так, как на врага. Ты смотришь на нее так, будто пытаешься разгадать шифр, ключ от которого потерял. И это опасно. Опасно для тебя. Для нашего дела.
— Наше дело — месть, — произнес я, и слова прозвучали как клятва, как заклинание, которое я повторял себе каждое утро последние пятнадцать лет. — Все остальное — слабость. Помни, кто мы. И кто они.
— Я помню, — тихо сказала Джиа. — Но я также помню отца. И я не думаю, что он хотел бы, чтобы его месть стоила тебе твоего сердца. Если оно еще осталось.
Боль. Острая, знакомая. Она всегда умела бить точно в цель. Я не ответил. Что я мог сказать? Что она права? Признаться, что дочь человека, которого я поклялся уничтожить, стала для меня наваждением, от которого нет спасения? Нет. Лучше хранить молчание. Лучше прятаться за старые обиды. Они были надежнее.