Второй виски пошел легче. И третий...Третий развязал мне язык. Алкогольный туман сгущался в голове, притупляя острые углы, но обнажая то, что я так тщательно прятала.
— Здесь есть парень, — выдохнула я, уставившись в свой теперь уже пустой бокал. Мои слова слегка заплетались. — С которым мы...мы были вместе. Два года назад. А потом он...он предал меня. наши семьи были врагами, но я выбрал его...А теперь мы вынуждены работать вместе.
Алессандра внимательно слушала, не перебивая.
— И я не могу его забыть, — продолжала я, и голос мой дрогнул. Алкоголь выносил наружу все, что я в себе давила. — Его губы...Ты не представляешь. И его взгляд. Он смотрит на тебя, и кажется, что он видит тебя насквозь. Видит все твои тайны, все твои страхи. И в тот день, на маскараде...он танцевал со мной. И он держал меня так... — я провела рукой по своей талии, вспоминая его прикосновение, — ...как будто я что-то хрупкое и бесценное. А потом он чуть не поцеловал меня. И я...я сама чуть не потянулась к нему. А ведь он — худшее, что могло со мной случиться. Он — мой враг. Но когда он смотрит на меня, я забываю, кто я. Забываю, кто он.
Я выпалила все это одним духом, не в силах остановиться. Слезы выступили на глазах, но я смахнула их с досадой.
И тут позади меня раздался тот самый, низкий, бархатный голос, который только что был героем моего пьяного монолога.
— Интересная трактовка событий, мисс Коста. Особенно та часть про «худшее, что могло случиться». Лестно, надо признать.
Я застыла, как громом пораженная. Медленно, очень медленно, я обернулась.
Доменико Марчелли стоял в двух шагах от меня. Один из его углов рта был презрительно поднят в той самой ухмылке, которая сводила меня с ума. Его темные глаза блестели смесью насмешки и чего-то еще, более глубокого и опасного. Он все слышал. Каждое слово.
Алессандра, увидев его и взглянув на мое бледное, искаженное ужасом лицо, все поняла. Ее взгляд метнулся от меня к Доменико и обратно. С умной тактичностью, присущей ей, она мягко отпустила мой локоть.
— Мне кажется, мне пора проверить, не скучает ли без меня Томми, — сказала она спокойно и, кивнув нам обоим, растворилась в толпе, оставив нас наедине.
Мы стояли у бара, окруженные грохотом музыки и празднующей толпой. Я, пьяная и униженная. Он — холодный, собранный и чертовски довольный собой. Воздух между нами снова загустел, но на этот раз он был наполнен не страстью, а жгучим стыдом и невысказанным вызовом.
Доменико сделал шаг ближе, сокращая и без того ничтожное расстояние между нами. Его ухмылка стала шире, но в глазах не было веселья. Был холодный, безжалостный огонь.
— Так я — худшее, что случилось с тобой? — его голос был низким, но он резал сквозь грохот музыки, как лезвие. — А по мне, так это взаимно, Кассандра. Ты — ходячее напоминание обо всем, что я ненавижу. И самое досадное, что ты же — единственное, что заставляет меня это...забывать.
Его слова, такие откровенные, такие резкие, обожгли сильнее виски. Гнев, горький и пьяный, закипел во мне. Все накопившееся за эти недели — его постоянные взгляды, его прикосновения, эта невыносимая игра — вырвалось наружу.
— Заткнись! — я почти крикнула, чтобы он услышал, и толкнула его пальцем в грудь. Он даже не пошатнулся. — Ты не имеешь права! Ты не имеешь права так на меня смотреть! Так ко мне прикасаться! Ты ведешь себя так, будто та ночь что-то значила, а потом напоминаешь, что мы враги! Чего ты от меня хочешь, Доменико?! Чего?!
Я тыкала в него пальцем, мои слова были слегка заплетающимися, а голос дрожал от ярости и обиды. Люди вокруг нас танцевали, смеялись, кричали тосты, совершенно не обращая внимания на нашу сцену. Мы были всего еще одной парой, выясняющей отношения в шумной новогодней суматохе.
Он не отвечал. Он просто смотрел на меня с этой своей чертовой улыбкой и ледяным спокойствием, от которого мне хотелось его ударить.
Быстро, как выпад змеи, его рука схватила меня за запястье — ту самую руку, которой я тыкала в его грудь. Его пальцы сомкнулись вокруг моей кожи, властно и неотвратимо. Я вскрикнула от неожиданности, но он уже притянул меня к себе. Его другая рука скользнула мне на затылок, пальцы впились в волосы у основания шеи, заставляя меня запрокинуть голову.
И он поцеловал меня.
Это не был нежный, вопрошающий поцелуй, как тогда, в «Плазе». Это был поцелуй-захват. Поцелуй-наказание. Поцелуй-признание. Его губы обрушились на мои с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Сначала я застыла в ступоре, мой мозг отказывался верить в происходящее. Я чувствовала вкус его губ — знакомый и новый одновременно, с горьковатым привкусом виски и чего-то сугубо его, того самого, что сводило меня с ума два года назад. Чувствовала, как его язык требовательно коснулся моих губ, требуя ответа.