И я...сломалась.
Вся моя ярость, все обиды, вся борьба — все это растворилось в одно мгновение. Мое тело, напряженное и готовое к бою, вдруг обмякло в его руках. Сдавленный стон вырвался у меня из груди, и я ответила ему. Мои губы разомкнулись, позволяя ему войти. Мои руки, которые только что хотели его оттолкнуть, сами потянулись к нему, вцепившись в лацканы его пиджака, чтобы не упасть, потому что ноги подкашивались.
Его рука на моем затылке прижимала меня сильнее, его пальцы двигались в моих волосах, и это было и больно, и невероятно сладко. Его другая рука отпустила мое запястье и скользнула вниз по моей спине, к тому самому открытому вырезу на моем платье. Его ладонь легла на мою обнаженную кожу, и жар от его прикосновения заставил меня вздрогнуть всем телом. Он прижимал меня к себе так плотно, что я чувствовала каждый мускул его торса, каждый жесткий изгиб его тела через тонкий бархат моего платья.
Этот поцелуй был яростным. Отчаянным. В нем была вся наша невысказанная боль, все влечение, вся невозможность нашего положения. Он был полон ненависти и страсти, отчаяния и обладания. Он говорил гораздо больше, чем любые слова. Он говорил: «Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать». И он же говорил: «Я не могу перестать этого хотеть».
Мы стояли, слившись воедино посреди ревущего клуба, и мир вокруг перестал существовать. Не было музыки, не было людей, не было вражды. Были только его губы на моих, его руки на моем теле, его вкус, его запах, заполнивший все мое существо. Я тонула в нем, и у меня не было ни малейшего желания спасаться.
Доменико. Исповедь в грохоте, Часть 69
Мир сузился до точки. До вкуса ее губ. Они были такими же, какими я помнил, — сладкими, с привкусом вишневой помады и горьковатой ноткой дорогого виски. Но сейчас в этом вкусе была и ярость, и отчаяние, и та самая боль, что вырвалась наружу с ее пьяными словами. Я целовал ее, и это было похоже на падение в пропасть, падение, которого я жаждал все эти два года.
Моя рука на ее затылке чувствовала шелковистость ее волос. Другая рука лежала на ее спине, на той самой обнаженной коже, что манила меня весь вечер. Бархат платья был прохладным, но кожа под ним — обжигающе горячей, живой, трепетной. Она дрожала под моими пальцами, и эта дрожь отзывалась во мне самом.
Я слышал ее сдавленный стон, чувствовал, как ее тело, сначала напряженное и сопротивляющееся, вдруг обмякло, сдалось, откликнулось. Ее руки вцепились в мой пиджак, притягивая меня ближе. В этот миг не было ни Коста, ни Марчелли. Не было мести, не было долга. Была только она. Женщина, которая свела меня с ума. Женщина, которую я не мог забыть.
И тогда я почувствовал тот самый маленький, дерзкий кусочек металла в ее губе, который сводил меня с ума все эти месяцы. Этот пирсинг был символом ее бунта, ее новой, опасной сущности, которая притягивала меня, как магнит. Я не смог удержаться. Я легонько, почти нежно, прикусил его кончик, почувствовав холодок металла на своих зубах.
Она вздрогнула, и ее губы разомкнулись в беззвучном крике. Этот жест был одновременно и обладанием, и признанием. Признанием в том, что каждая деталь в ней, даже самая маленькая, сводит меня с ума.
Но пора было остановиться. Слишком долго. Слишком опасно. Я оторвался от ее губ. У нас обоих перехватывало дыхание. Голова кружилась — от поцелуя, от алкоголя, от нахлынувших чувств, которые я так долго запирал в глубине. Ее глаза, огромные и темные, смотрели на меня в смятении. В них читался шок, гнев, но и то же самое непреодолимое влечение.
И я понял, что не могу больше молчать. Не могу продолжать эту игру. Ее пьяные, горькие слова пробили брешь в моей броне, и теперь все, что копилось годами, хлынуло наружу.
— Ты кричала, чего я хочу, — начал я, и мой голос прозвучал хрипло, непривычно для моих ушей. — Я хотел, чтобы ты была в безопасности. От меня. От этого мира. От всего, что со мной связано.
Она смотрела на меня, не мигая, ее грудь вздымалась.
— Я был холоден, потому что боялся, Кассандра. Боялся, что мое присутствие в твоей жизни погубит тебя. Ты строила свой мир. Свой бизнес. Свою нормальность. А я...я — хаос. Я — смерть. И я видел, как ты меняешься. Как этот мир затягивает тебя обратно. Ты стала стрелять. Стала той, кого сама же ненавидела. И я чувствовал, что это моя вина. Если бы не я, не эта месть...ты бы не стала убийцей.
Слова давались мучительно трудно. Я никогда ни перед кем не открывался. Но глядя в ее глаза, я не мог лгать.
— И да, мне жаль. Мне жаль, что ты прошла через все это. Мне жаль, что я стал причиной твоих страданий.