Я сделал паузу, собираясь с мыслями, чтобы признаться в самом постыдном.
— И этот Алекс... — я вынул это имя, как занозу. — Я ревновал. Глупо, иррационально, но я ревновал. И да, где-то в глубине...мне даже жаль, что так получилось. Жаль, что я его покалечил. Я рад, что его сестра поправляется. Это не оправдывает меня. Ничто не оправдывает.
Я наклонился ближе, мои губы снова оказались у ее уха, и я зашептал, так, чтобы слышала только она, сквозь грохот музыки.
— И мне жаль за то предательство. За ту ночь. Ты была права. Я заслужил ту пулю, что ты выпустила мне в плечо. Я понял это тогда, когда лежал и истекал кровью, думая только о тебе. Я не заслуживаю твоего прощения. И я пойму, если ты сейчас развернешься и уйдешь. Или если снова достанешь пистолет и выстрелишь. Потому что я... — я замолчал, и все внутри меня дрожало от этого признания, — ...я люблю тебя, Кассандра. Все это время. С той самой первой ночи. И это самая большая и самая опасная слабость в моей жизни.
Я откинулся назад, чтобы видеть ее лицо. Моя рука сама потянулась к ее щеке. Я провел большим пальцем по ее коже, смахивая следы слез, которых она, возможно, даже не чувствовала. В этот момент я был полностью обнажен перед ней. Без масок, без брони, без ледяной стены. Просто мужчина, признающийся в своих чувствах женщине, которая имела все причины его ненавидеть.
Я видел, как менялось выражение ее лица. Сначала шок от моих слов. Потом боль, когда я говорил о ее превращении в солдата. Затем удивление, когда я упомянул Алекса и свою ревность. И наконец, когда я прошептал свои извинения и признание, в ее глазах что-то надломилось. Гнев и обида постепенно таяли, сменяясь чем-то более сложным — пониманием? Состраданием?
Она долго смотрела на меня, ее дыхание постепенно выравнивалось. Шум клуба, крики, музыка — все это было где-то далеко. Мы стояли в своем собственном, хрупком мире.
Она медленно подняла руку и положила свою ладонь поверх моей, что лежала у нее на щеке. Ее пальцы были холодными.
— Ты идиот, Доменико Марчелли, — прошептала она, и в ее голосе не было больше ярости. Была лишь усталая, горькая нежность. — Самый большой идиот на свете.
Она сделала паузу, глотая воздух.
— Ты думал, что, оттолкнув меня, убережешь? Ты только сделал хуже. Ты заставил меня чувствовать себя одинокой в этом аду. И да, я стреляла. И да, я стала убийцей. Но это мой выбор. Моя семья. Мой долг. И ты не имеешь права брать на себя вину за мой путь.
Ее пальцы сжали мои.
— А что касается той пули... — она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде была вся та же страсть, что и в поцелуе, — ...я не жалею о ней. Потому что она напомнила тебе, что я не просто твоя «слабость». Я — твой враг. И твой... — она замолчала, подбирая слово, — ...твоя проклятая любовь. Как и ты — моя.
Она потянула мою руку от своей щеки, но не отпустила ее, а просто опустила, держа в своей.
— Твое «прости» я слышу. Но прощать тебя я не буду. Потому что ты сломал меня тогда. И то, что ты сломал и себя самого...это не оправдание.
Она посмотрела на наши сплетенные руки, потом снова на меня.
— Но твою...любовь, — она произнесла это слово с трудом, как будто пробуя его на вкус, — я принимаю. Потому что, черт возьми, я тоже люблю тебя. Все это время. И это самая большая и самая опасная глупость в моей жизни.
Мы стояли, держась за руки, среди ревущего праздника, два врага, признавшиеся друг другу в самых запретных чувствах. Война не закончилась. Долг никуда не делся. Но в этот миг, в грохоте «Обсидиана», мы нашли свое собственное, хрупкое и безумное перемирие. И я понимал, что ничего уже не будет прежним.
Ее слова прозвучали как приговор и как освобождение одновременно. Они не решали ничего, но меняли все. Мы стояли, держась за руки, и мир вокруг, казалось, замер в ожидании.
Она первой нарушила молчание, ее голос стал более собранным, деловым, хотя пальцы все еще дрожали в моей руке.
— Но это не значит, что все теперь просто, Доменико. Ничего не стало проще.
— Я знаю, — тихо ответил я.
— Для начала, — она выдохнула, — нам нужно закончить эту войну. С Варгасами. Мы не можем строить даже призрачные планы, пока они висят над нами.
— Согласен, — я кивнул. Это было очевидно. Наша личная война должна была отойти на второй план перед лицом общей угрозы.
— И...я хочу, чтобы мы могли иногда просто гулять. Как обычные люди. Говорить ни о чем. Без масок. Без оружия. Хотя бы на час.
Мысль показалась мне одновременно пугающей и невероятно притягательной. Просто гулять. С ней.
— Я бы хотел этого, — признался я.
— Но пока не встречаться, — она посмотрела на меня прямо, и в ее глазах я увидел ту самую силу, что заставила ее построить свой бизнес вопреки воле отца. — Я не могу просто перевернуть страницу. Мне нужно время. И мне нужно поговорить с отцом. Как ни крути, он мой отец. И ему это важно. Так же, как и мне.