Шум клуба начал давить на виски. Эмоциональная встряска, алкоголь и оглушительная музыка сделали свое дело — мне нужно было уйти. Оставаться здесь, видеть ее, зная, что мы решили сделать паузу, было бы пыткой.
Перед тем как уйти, я отыскал взглядом Луку. Он стоял с парой своих приятелей, но его поза была более расслабленной, чем обычно. Я поймал его взгляд и коротким движением головы подозвал его в сторону. Он что-то сказал своим друзьям и направился ко мне.
Мы отошли в относительно тихий угол, подальше от танцпола.
— Уезжаю, — сказал я без предисловий. — Последи за Касссандрой, хорошо? Убедись, что она доберется до дома в порядке. Она...выпила.
Лука изучающе посмотрел на меня. В его глазах не было прежней ненависти. Было понимание, смешанное с долей черного юмора.
— Думаешь, я позволю чему-то случиться с моей сестрой? — он хмыкнул. — Конечно, прослежу. Отвезу сам, если понадобится.
Он помолчал, а затем добавил, и в его голосе прозвучала та же странная, новая нота товарищества, что и раньше:
— И за своей сестрой не волнуйся. Джиа...с ней все будет в порядке. Я прослежу.
Это было неожиданно. И значимо. Мы, два врага, доверяли друг другу самое ценное — безопасность наших сестер. Я кивнул.
— Спасибо.
Мы пожали друг другу руки. Крепко, по-мужски. И на мгновение на его лице мелькнула та же ухмылка, что и у меня. Абсурдность ситуации была настолько оглушительной, что ее можно было только принять.
Перед тем как выйти, я бросил последний взгляд через зал. Кассандра стояла с той итальянкой, Алессандрой. Она о чем-то говорила, жестикулируя, и смеялась — тот самый легкий, свободный смех. Вид ее, счастливой и беззаботной, хоть и ненадолго, вызвал в моей груди странное, теплое и одновременно щемящее чувство. Я хотел быть рядом. Хотел быть причиной этого смеха. Но сегодня эта привилегия была не моей.
Я развернулся и вышел на холодную улицу. Снег все еще падал. Я сел в машину, где меня ждал водитель.
— Домой, — коротко бросил я, откидываясь на сиденье.
Пентхаус встретил меня гробовой тишиной. Я скинул пиджак, расстегнул рубашку и прошел в душ. Ледяные струи воды смыли с кожи запах клуба, сигарет и ее духов. Но они не смогли смыть память о ее прикосновениях, о вкусе ее губ.
Я лег на кровать, натянув на себя простыни. Комната была погружена в темноту, лишь отблески городских огней мерцали на потолке. Я закрыл глаза, но под веками тут же всплыло ее лицо — испуганное, яростное, страстное.
Тогда я потянулся к телефону, лежавшему на тумбочке. Я снял черный кожаный чехол и провел пальцем по его внутренней стороне. Там, приклеенная скотчем, лежала маленькая, чуть потрепанная фотография.
Кассандра. Ее волосы тогда были длинными, они мягкими волнами спадали на плечи. Никакого пирсинга. Она сидела на подоконнике в гостиной, в ее собственной квартире, куда она пригласила меня на ужин под предлогом «одной скучно». Солнечный свет падал на ее лицо, и она смотрела на меня с той стороны объектива — нежно, с легкой неуверенностью и счастливой улыбкой, которую пыталась скрыть. Ей эта фотография не нравилась. Она говорила, что выглядит на ней слишком мягкой, слишком открытой. А я на следующий же день распечатал ее в самом маленьком формате и спрятал под чехол. Как талисман. Как напоминание о том, что было. О том, что могло бы быть.
Позже я распечатал еще несколько. Одна, такая же маленькая, лежала в машине, в бардачке. Будто икона, будто она была рядом и шептала: «Не гони так, дурак». Другая, побольше, хранилась в запертом ящике моего рабочего стола в кабинете. Я доставал ее в самые тяжелые дни, когда ненависть и жажда мести грозили поглотить меня целиком. Она была моим секретом. Моей самой большой слабостью и моим самым большим утешением. И еще одна в портмоне...
Я провел большим пальцем по ее изображению, по этому застывшему моменту безмятежности, которого больше не существовало. Затем я аккуратно надел чехол на телефон.
Повернувшись на бок, я уставился в темноту. Перед глазами снова стоял ее взгляд, когда она сказала: «Я тоже люблю тебя». И снова вспоминался тот поцелуй — яростный, отчаянный, полный всей боли и всей надежды, что были между нами.
Впервые за долгие годы я засыпал не с мыслями о мести или о долге. Я засыпал с мыслями о ней. О ее губах. О ее смехе. О том хрупком, невозможном будущем, которое мы, два врага, только что решили попытаться построить. И на губах у меня, против моей воли, блуждала та самая улыбка, что была на той старой фотографии. Улыбка надежды. Самой опасной надежды в моей жизни.
Доменико. Ожидание и одно сообщение, Часть 70
Солнечный свет, холодный и яркий, падал на полированную поверхность стола в зале заседаний. Воздух был густым от запаха дорогого кофе, старого дерева и скрытого напряжения. Шло очередное оперативное совещание. Тема — порты. Всегда порты. Ворота, через которые текли наши деньги, оружие и наркотики. И вечная головная боль.