— Какие еще возможности?! Они сомкнули ряды! — почти кричал Варгас.
— Сомкнутые ряды легче разрушить одним точным ударом, чем поодиночке, — голос Орсини звучал спокойно, почти лениво. — Вы получите свой фейерверк, Варгас. Я люблю зрелища. Просто позвольте художнику творить. Ваша задача сейчас — затаиться и ждать моего сигнала. И помните...вы всего лишь кисть в моей руке. Не заставляйте меня менять инструмент.
Запись оборвалась. В кабинете повисла гробовая тишина. Даже Доменико, который, вероятно, уже слышал это, смотрел на планшет с ледяной ненавистью.
— Кисть в его руке, — прошептал Лука, и в его голосе было оскорбленное негодование. — Он считает нас всех...пешками.
— Он считает нас картиной, — мрачно поправил Доменико. — А себя — гениальным художником.
И тут мой отец, который все это время сидел недвижимо, вдруг поднял голову. Его лицо было пепельно-серым. Он смотрел на Джиа, но взгляд его был пустым, устремленным куда-то вглубь себя.
— Джиа, — его голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. — Эта запись...ты не нашла...ты не узнала, как звали...его отца?
Все перевели взгляд на отца. Его вопрос прозвучал так странно, так не к месту. Джиа, сбитая с толку, нахмурилась и снова посмотрела на свои записи.
— Да, конечно. Его отец — Алессандро Орсини. Умер около пятнадцати лет назад от...
— От остановки сердца, согласно официальному заключению — отец закончил за нее, и в его голосе прозвучала такая горькая, такая страшная усталость, что у меня похолодела кровь. Он медленно поднялся, подошел к столику с напитками и налил себе в бокал виски. Рука его не дрожала, но движения были механическими, как у заводной куклы.
Он обернулся к нам, держа в руке полный бокал. Его глаза, обычно такие пронзительные и властные, были полны боли, которую я видела в них впервые в жизни.
— Сидите — тихо сказал он. Мы замерли на своих местах, не в силах пошевелиться.
Отец отпил большой глоток виски, поморщился и поставил бокал на стол.
— Семнадцать лет — начал он, и его голос был низким, обращенным скорее к камину, чем к нам. — Семнадцать лет назад Алессандро Орсини вошел в мою жизнь. Он был тогда тем, кем его сын является сейчас — теневым кукловодом. Сильнее нас всех, вместе взятых. Его семья держала ниточки пол-Сицилии, а теперь он решил распустить свои щупальца здесь.
Он сделал паузу, собираясь с силами.
— Он пришел ко мне с предложением, от которого нельзя было отказаться. Стать его... агентом влияния. Его правой рукой в Нью-Йорке. В обмен на покровительство и долю в моем бизнесе. Я отказался. Мы были нейтральны с Марчелли тогда. Не друзья, но и не враги. Конкуренция — да, но без крови. Я хотел строить свою империю, а не быть чьим-то вассалом.
Отец снова подошел к столу и выпил еще. Алкоголь, казалось, не расслаблял его, а лишь обострял боль воспоминаний.
— Орсини не принял отказа. Он начал давить. Сначала точечные удары по бизнесу. Потом...потом начались угрозы. Прямые. Против матери. Против Луки, которому было всего десять. Против тебя, Кассандра, ты была еще совсем малышкой.»
Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Лука сидел, вцепившись в подлокотники кресла, его костяшки побелели.
— Он потребовал доказательств лояльности. Конкретного доказательства. Он приказал мне убрать Винченцо Марчелли.
В кабинете стало так тихо, что был слышен треск поленьев в камине. Доменико замер, его лицо стало абсолютно бесстрастным, что было страшнее любой ярости. Джиа смотрела на отца с широко открытыми глазами, в которых медленно угасала ненависть и рождалось недоумение.
— Я отказался. Сказал, что это значит развязать войну, которая погубит обе семьи. Алессандро рассмеялся. Он сказал: «Это и есть цель, Ренато. Без войны нет контроля. Вы будете вечно драться, а я буду вечно продавать вам оружие и диктовать условия». А потом он положил передо мной фотографию. Фотографию Луки и Кассандры, играющих в саду.
Голос отца дрогнул. Он отвернулся, смотря в пламя камина.
— Я пытался выиграть время. Предлагал деньги, союзы. Все, что угодно. Но он был непреклонен. «Или ты выполняешь приказ, и твои дети живут, или ты становишься мучеником, и я стираю твою фамилию с лица земли, начав с них». У меня не было выбора. Не было...