«Она борец». Эти слова прозвучали для меня как самый большой комплимент и как самое страшное напоминание. Да, она боролась. За своих. До последнего.
— Мы можем...увидеть ее? — спросил Ренато, и в его голосе слышалась неуверенность, несвойственная ему.
— На несколько минут. Только тихо. Она в палате интенсивной терапии, под наблюдением. Она будет спать.
Мы кивнули, как два послушных школьника, и последовали за врачом по стерильному, ярко освещенному коридору.
Он открыл дверь в палату. Воздух пахло антисептиком и тишиной. Она лежала на белой кровати, казавшейся огромной по сравнению с ее хрупкой фигурой. Голова была забинтована. Лицо — бледное, почти прозрачное, в синяках и царапинах. Из носа шли тонкие трубки, подающие кислород. К пальцу был прикреплен датчик пульса, который отстукивал на мониторе неспешную зеленую линию. Этот звук стал для меня самым прекрасным в мире.
Ренато подошел первым. Он остановился у кровати, смотря на дочь, и его могучее тело, казалось, съежилось. Он молча протянул руку и осторожно, одним пальцем, коснулся ее неповрежденной щеки. Это длилось всего секунду. Затем он отошел, давая мне место.
Я подошел и сел на стул у кровати. Я не мог оторвать от нее глаз. Она дышала ровно, глубоко. Под повязкой я угадывал контур ее бровей Она была здесь. Живая. Целая.
Я не знал, сколько мы так просидели. Ренато стоял у окна, глядя на просыпающийся город.
— Вам нужно ехать, — тихо сказал я, не поворачиваясь. — Ваша жена. Она, наверное, с ума сходит от беспокойства. Она нуждается в вас.
Ренато обернулся. Он посмотрел на меня, потом на Кассандру.
— А ты?
— Я останусь. Напишу, когда она очнется.
Он молча кивнул. Не было нужды в лишних словах. Он подошел еще раз, наклонился и на мгновение прикоснулся губами ко лбу дочери. Потом, тяжело ступая, вышел из палаты.
Дверь закрылась. Я остался с ней наедине. Тишину нарушал лишь ровный гул аппаратуры и ее спокойное дыхание.
Я осторожно, боясь потревожить капельницу, взял ее руку в свою. Ее пальцы были холодными. Я согревал их в своих ладонях, гладя большим пальцем ее костяшки.
— Все хорошо, — начал я шептать, склонившись над ней. — Все позади. Ты в безопасности. Ты была невероятной. Ты спасла многих сегодня. — Я замолчал, глотая комок в горле. — Но больше никогда так не делай, поняла? Я не переживу этого снова.
Я говорил ей о том, какая она сильная. О том, как я испугался. О том, что нашел ее. Я благодарил ее. За то, что держалась. За то, что она жива.
Позже я вышел и нашел того же врача. Поблагодарил его еще раз, не скупясь на слова. Затем, глядя ему прямо в глаза, сказал:
— Я остаюсь с ней на ночь. Здесь. В палате.
Доктор хотел было возразить, что это против правил, но встретился с моим взглядом. Он что-то прочел в моих глазах — не просьбу, а твердое, непоколебимое решение. Он вздохнул.
— Хорошо. Но тихо. И не мешать медсестрам.
Я кивнул и вернулся в палату. Придвинул стул еще ближе, так чтобы сидеть, положив голову на край кровати рядом с ее рукой. Я не отпускал ее пальцы. Их холодок был единственной нитью, связывающей меня с реальностью.
Я смотрел на ее грудь, ритмично поднимающуюся под тонкой больничной простыней, слушал ровный писк монитора. Картины прошедшего дня проносились перед глазами — огонь, дым, ее безжизненное тело в руинах. Но теперь они были лишены своей разрушительной силы. Потому что здесь, сейчас, она дышала. Она была жива.
Усталость, которую я отгонял все эти часы, накрыла меня с головой. Она была тяжелой, теплой, как одеяло. Глаза сами собой закрывались. Я чувствовал, как погружаюсь в сон, все еще держа ее руку в своей. Последней моей мыслью перед тем, как сознание окончательно отключилось, была простая, ясная, как тот самый зеленый ритм на мониторе, уверенность:
Все будет хорошо. Мы справимся. Вместе.
Я провалился в тяжелый, безсознательный сон, где огонь и обломки смешивались с ровным писком аппаратуры. Вдруг сквозь эту муть пробилось что-то теплое и реальное. Легкое, едва ощутимое движение в моей руке. Слабое сжатие.
Я резко открыл глаза. Голова была тяжелой, шея затекла. Я все еще сидел, склонившись над кроватью. И увидел ее.
Ее глаза были открыты. Стеклянные, мутные от наркоза и слабости, но открытые. Она смотрела на меня. И ее пальцы, те самые, что я согревал всю ночь, слабо, но осознанно сжимали мою ладонь.
Сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что зарябило в глазах. Я не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел, боясь, что это мираж, что я все еще сплю.
— Доменико... — ее голос был тихим, хриплым шепотом, едва слышным над гулом аппаратуры. Но он был. Настоящий.