— Доменико Марчелли с коробкой конфет? Мир определенно перевернулся. Спасибо, это...мило.
— Я не знал, что носят на ужин бывшие снайперы, только что выписанные из больницы, — пошутил я, наконец-то чувствуя, как напряжение начинает отпускать.
— Ну, я рискнула, — она кивнула в сторону духовки. — Паста. Просто паста с соусом и моцареллой. Ничего сложного.
Потом она повернулась к столешнице, где стояла откупоренная бутылка красного вина и два бокала.
— А это...для атмосферы. Я думала...
— Нет, — мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Я подошел ближе и мягко, но твердо отодвинул от нее бокал. — Никакого вина. Ты только сегодня выписалась. Голова должна быть ясной. Ты и так совершила подвиг, приготовив ужин.
Она надула губы с преувеличенной обидой, но в ее глазах читалось понимание.
— Но это же...для настроения. Один глоток?
— Ни капли, — я покачал головой, но не мог сдержать улыбки. Ее упрямство было таким живым, таким знакомым. — Я буду пить сок. Или воду. И ты тоже. Докторские порядки.
— Хорошо, хорошо, капитан, — она сдалась, с ухмылкой отставив бокал. — Тогда... приступим? Паста почти готова.
Я смотрел, как она двигается по кухне, и чувствовал, как что-то затвердевшее и ледяное внутри окончательно тает. В этой простой, бытовой сцене было больше настоящей жизни, чем во всех его победах и поражениях. И он понимал, что готов за эту простоту бороться до последнего вздоха.
Паста оказалась на удивление вкусной. Простой, но с идеально сбалансированным соусом, где чувствовались нотки базилика и чеснока.
— Это восхитительно, — сказал я, откладывая вилку и глядя на нее через стол. Искренне. — Я забыл, каково это — есть домашнюю еду, которую приготовил не повар.
Она улыбнулась, немного смущенная.
— Не ври. Ты же привык к ресторанному уровню.
— Привык, — согласился я. — Но это...другое. Я скучал по этому. По таким разговорам. По простым вещам.
Ее улыбка стала мягче, в глазах появилась теплая глубина.
— Я тоже. Хотя, если честно, последние два года я пыталась убедить себя, что не скучаю вовсе.
— Ложь, — парировал я, ухмыляясь. — Ты просто отличная актриса.
Мы говорили о всякой ерунде. Я рассказал, как однажды Джиа в детстве перекрасила волосы Маттео в зеленый цвет, пока он спал, и тот три дня не мог понять, почему все вокруг так странно на него смотрят. Мы смеялись. Смеялись так легко и свободно, как будто за нашими плечами не было лет ненависти, крови и предательства.
После ужина я встал, собрал тарелки и отнес их в раковину.
— Эй, ты мой гость! — запротестовала она.
— А ты — моя хозяйка, которая только что выписалась из больницы, — невозмутимо ответил я, уже начиная споласкивать посуду. — Расслабься.
Пока я наводил минимальный порядок на кухне, она побежала в гостиную выбирать фильм. Я присоединился к ней, принеся с собой тарелку с шоколадом и рафаэлло. Она уже устроилась на диване, укрывшись пледом, и листала какую-то комедию.
— Это сойдет? — спросила она, показывая на экран.
— Все, что угодно, — честно ответил я, садясь рядом.
Она запустила фильм, но уже через пятнадцать минут стало ясно, что мы оба не следим за сюжетом. Я осторожно, давая ей возможность отстраниться, положил руку ей на плечи. Она не отстранилась. Наоборот, она тут же прижалась ко мне, устроившись поудобнее, и накрыла краем пледа мои ноги.
Мы сидели так в тишине, под приглушенный смех с экрана. И вот, глядя куда-то в пространство, она тихо сказала:
— Я говорила с отцом. И с Лукой. Пока лежала в больнице.
Мое сердце на мгновение замерло. Я приготовился к худшему.
— И?
— Они...не против. Вообще. Отец сказал, что ты доказал все, что нужно было доказать. Что ты...честен. И что он доверяет тебе. Лука сказал, что если ты когда-нибудь снова причинишь мне боль, он лично оторвет тебе голову, но в целом...он тоже доверяет.
Эти слова обрушились на меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Доверие Ренато Коста. Благословение Луки. После всего, что было. Это было невероятно. Я чувствовал, как камень, который я тащил в душе все эти годы, наконец-то сдвинулся с места, освобождая место для чего-то нового и светлого.
— Теперь все кончено, — продолжила она, поворачиваясь ко мне. Ее глаза в полумраке комнаты были огромными и серьезными. — Правда вышла наружу. Врагов больше нет. Вернее, они есть, но они...там, снаружи. А здесь...здесь есть только мы. И я хочу...я хочу попробовать снова. Быть с тобой. По-настоящему. Без масок. Без лжи.
Я не смог больше сдерживаться. Я не сказал ни слова в ответ. Я просто наклонился и поцеловал ее. Это был не яростный, отчаянный поцелуй, как в клубе, и не нежный, как у больницы. Поцелуй-начало. В нем была вся моя благодарность, все облегчение, вся та безумная, всепоглощающая любовь, которую я так долго пытался задавить. Я чувствовал, как она отвечает мне с той же силой, ее руки обвились вокруг моей шеи, втягивая меня ближе.