Я заперла дверь, прислонилась к ней и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в коленях и бешеный стук сердца. Я посмотрела в зеркало. На моей шее, чуть выше ключицы, алело небольшое, но отчетливое красное пятно. След его губ. Метка. Я провела по нему пальцами, и по телу снова пробежала волна жара. Это было одновременно и смущающе, и безумно приятно.
Я медленно надела свое нижнее белье, потом пижаму, чувствуя, как простая хлопковая ткань успокаивает разгоряченную кожу. Я посмотрела на свое отражение. Женщина в простой пижаме, с мокрыми волосами и счастливой, глупой улыбкой на лице. И красным пятном на шее. Я была счастлива. По-настоящему, безоговорочно счастлива.
Я достала свой увлажняющий крем и начала втирать его в руки, вдыхая его легкий цветочный аромат. Я улыбалась своему отражению, как полная дурочка. Потом погасила свет и вышла из ванной, готовая наконец лечь спать. Рядом с ним. И на этот раз ничто не могло нас разлучить.
Я вернулась в спальню, и сердце мое сжалось от такой обыденной и такой прекрасной картины. Доменико лежал на моей кровати, прислонившись спиной к подушкам, а Тень, мой своенравный черный кот, который обычно на дух не переносил чужаков, устроился у него на груди и методично терся мордой о его подбородок, громко мурлыча. Доменико одной рукой нежно чесал его за ухом.
— Похоже, ты не единственный, кто меня ждал, — сказала я тихо, подходя к кровати.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах отразилось то же умиротворение, что и у меня на душе.
— Он пришел проверять нового человека на территории. Думаю, я прошел проверку.
Я легла рядом с ним, с другой стороны, оставив гореть только мягкий свет настольной лампы. Он протянул руку, и я взяла ее, сплетая наши пальцы. Тень, удовлетворенный вниманием, спрыгнул с кровати и удалился, гордо подняв хвост.
Мы лежали в тишине, слушая, как тикают часы и как завывает ветер за окном. Это молчание было другим — не напряженным, а глубоким, доверительным. И в этой тишине он заговорил. Сначала просто глядя в потолок.
— Касс...мне нужно сказать тебе кое-что. То, о чем я даже сам не мог думать все эти годы.
Я повернулась на бок, чтобы видеть его лицо. Оно было серьезным, почти суровым.
— Я слушаю.
— Я...я никогда не планировал этой мести. Не в том смысле, в каком это потом вышло. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я любил тебя. Так же сильно, как и ты меня. А потом... потом в голове что-то переклинило. Как будто я сошел с ума.
Он закрыл глаза, и его пальцы сжали мои чуть сильнее.
— Мне начали сниться сны. Каждую ночь. Маттео...отец...их похороны. Я видел их лица. А потом...мои ребята, те, кто был близок с Маттео, начали шептаться. Говорить, что я забыл о долге. Что Коста должны заплатить. И я...слушал. Я создавал этот план, этот дурацкий, жестокий план, но в глубине души всегда сомневался. А потом... — его голос сорвался, — потом были очередные поминки по отцу и брату. В один день. И это...это меня добило. Что-то во мне сломалось окончательно.
Он открыл глаза и посмотрел на меня, и в них была такая неприкрытая боль, что мне захотелось обнять его и никогда не отпускать.
— В тот день...тот день, когда я... — он не мог выговорить «предал тебя», — ...когда я сделал тебе больно. Я был пьян. Не просто выпил для храбрости. Один из моих людей, тот, кто больше всех настаивал на мести, подсунул мне выпивку. Позже, уже когда все случилось, я выяснил...там были наркотики. Какой-то психотропный коктейль. Я был не в себе. Я едва помнил, что говорю и что делаю. А потом...потом мне пришлось обходить официальное обследование, потому что я не мог допустить, чтобы эта дрянь осталась в моих анализах. И когда туман прошел я понял, что натворил. И я понял, что ты никогда меня не простишь. И это знание...оно добило меня окончательно.
Он выдохнул, и все его тело обмякло, будто он скинул с плеч неподъемную ношу, которую тащил годами.
Я слушала, и мир вокруг меня переворачивался. Вся моя боль, вся ярость, все эти годы ненависти...у них была другая причина. Не его холодная, расчетливая жестокость, а чужая манипуляция, боль, доведшая его до предела, и химия, лишившая его рассудка. Это не оправдывало его. Ничто не могло оправдать тех слов, той боли. Но это...объясняло.
Слезы текли по моим щекам беззвучно. Я не рыдала. Я просто плакала от осознания всей чудовищной несправедливости, которая сломала нас обоих.
— Почему ты не сказал мне тогда? — прошептала я, мои пальцы сжимая его руку. — Хотя бы позже? Почему?
— Потому что я был трусом, — его голос был полон горькой самоиронии. — Потому что стыд был сильнее. Потому что я видел в твоих глазах ненависть, и думал, что заслужил ее. И...потому что часть меня, та самая, что сошла с ума, верила, что так и должно быть. Что мы не имеем права на счастье, пока не отомстим.