Одной из самых важных остановок в нашем путешествии стал визит к бабушке на Лонг-Айленд. Старый дом, пахнущий яблочными пирогами и детством. И пока я помогала бабушке на кухне, Доменико поехал к своей матери. Я не была там, но Доменико потом рассказывал, как его мать, всегда такая сдержанная, плакала, обнимая его.
По возвращении в Нью-Йорк я с новыми силами окунулась в работу. Но что-то во мне изменилось безвозвратно. Однажды вечером, когда Доменико пришел за мной, я осталась в офисе допоздна, просчитывая риски для одной очень амбициозной, но опасной сделки. Он вошел, посмотрел на меня, на мешки под глазами, на напряженные плечи, и тихо спросил: «Оно того стоит?»
Мы говорили всю ночь. Говорили о будущем. О детях, которых мы оба хотели, но боялись даже произнести это вслух. И мы приняли решение. Я окончательно и бесповоротно ушла из «бизнеса» семьи. Больше никаких портов, никаких перестрелок, никаких снайперских винтовок на крыше. Мой брат и отец, к моему удивлению, поняли и приняли это. Лука как-то по-своему обнял меня и сказал: «Ты заслужила свой мир, сестренка». Я осталась лишь советником в самых важных, стратегических вопросах, и то — только на бумаге. И знаете что? Я не скучаю по адреналину. Ни капли. Я нашла другой кайф — в аромате свежесваренного кофе по утрам и в спокойном сне без кошмаров.
Доменико сделал то же самое. Он не ушел из семьи совсем — это было бы невозможно. Но он отошел от оперативного управления, передав многие полномочия Лео и другим проверенным капо. Он стал стратегом, «серым кардиналом», предпочитая решать вопросы переговорами и деньгами, а не пулями. И он дал мне слово, что наш будущий ребенок никогда не узнает вкуса этой грязи, этой вечной войны. Наш ребенок будет свободен.
Самым ярким событием за эти полтора года, безусловно, стала свадьба Хлои. Я сделала ее такой, о какой моя лучшая подруга могла только мечтать. Роскошной, искренней, безумно веселой. И когда Хлоя в ослепительном платье шла к Марку, я стояла рядом с Доменико и сжимала его руку. Я видела его лицо — он был счастлив за меня, за нас.
Но была еще одна свадьба. Не такая пышная, гораздо более скромная, почти семейная. Свадьба Алекса. Я узнала о ней случайно, от общего знакомого. И, движимая каким-то непонятным чувством — может, желанием закрыть еще одну страницу прошлого, — мы с Доменико заглянули ненадолго, просто постояли вдалеке, у входа в маленькую церковь.
Он женился на своей давней подруге, милой девушке с добрыми глазами. И он был счастлив. Я видела это по тому, как он смотрел на нее, по его расслабленной улыбке. А рядом с ними, резвясь и смеясь, бегала его младшая сестра — та самая, чью жизнь я когда-то спасла, и чьего брата я жестоко покалечила. Она была здорова. Полна жизни. И в тот момент, глядя на эту картину, я не чувствовала ни вины, ни горечи. Во мне было странное, чистое чувство облегчения. Тихая, светлая радость за него. За них всех. Война, которая когда-то нас сломала и столкнула, осталась далеко позади. Мы все, каждый по-своему, нашли свой путь к миру.
В какой-то момент Алекс поднял взгляд и заметил нас с Доменико. Наша встреча взглядами длилась всего секунду. На его лице не было ни ненависти, ни упрека. Была лишь та же самая, легкая удивленная улыбка, а затем — короткий, почти незаметный кивок. Знак. Знак того, что прошлое отпущено. Что он отпустил его. И я кивнула ему в ответ, с легкой улыбкой, и мы с Доменико развернулись и ушли, оставив его праздновать его счастье. Я была счастлива за него. Искренне.
Мы оторвались на той свадьбе Хлои по-настоящему. Мы танцевали до утра, пили шампанское, и я, как в старые добрые времена, хохотала до слез, глядя, как Марк и Доменико, такие разные, о чем-то горячо спорят, а потом обнимаются, как старые друзья. Хлоя, сияя, шептала мне на ухо: «Я всегда знала, что он твой. Видно же, как он на тебя смотрит. Как на единственную во всей вселенной».
На следующее утро я проснулась с раскалывающейся головой. Доменико, уже бодрый и собранный, принес в постель тарелку с куриным супом и кружку крепкого кофе.
— Ешь, — приказал он с ухмылкой. — Сама виновата.
— А ты почему как огурчик? — простонала я, закутываясь в одеяло.
— Потому что кто-то должен был остаться в здравом уме, чтобы присмотреть за тобой, — он сел на край кровати и начал кормить меня с ложки, как ребенка. И в этот момент, с похмелья, в старом свитере и с немытой головой, я почувствовала себя самой любимой женщиной на свете.