— Но серьезно, — сказала я, откладывая вилку и делая глоток воды. — К чему все это? Не то чтобы я жалуюсь, но...годовщина не сегодня, день рождения не скоро.
Он пожал плечами, его глаза блестели загадочно.
— А нельзя просто сделать что-то красивое для женщины, которую любишь? Без повода?
— С тобой? Нет, — я покачала головой, улыбаясь. — Ты всегда все планируешь. У тебя на все есть скрытый мотив, Марчелли.
— Может, этот мой скрытый мотив — просто видеть, как ты улыбаешься? — парировал он, и в его ухмылке было столько обожания, что у меня перехватило дыхание.
Когда мы закончили, он встал, чтобы собрать посуду.
— Сиди, я сам, — сказал он, когда я сделала движение встать.
— Позволь хоть помогу помыть.
— Абсолютно исключено. Ты — гостья на этом ужине.
Я сдалась, с наслаждением откинувшись на спинку стула и наблюдая, как он, такой могущественный и опасный в другом мире, с сосредоточенным видом моет тарелки в моей раковине. Чувство полного, абсолютного благополучия охватило меня. Я поднялась и подошла к большому окну, глядя на ночной город. Начал падать снег, крупные, неторопливые хлопья, кружась в свете фонарей. Это было так прекрасно. Так мирно.
Я стояла, завороженная этой картиной, и улыбалась, чувствуя, как любовь переполняет меня, не оставляя места ни для чего другого. И вот, обернувшись, чтобы сказать ему что-то, я замерла.
Он стоял в нескольких шагах от меня. Но не так, как минуту назад. Он стоял на одном колене. В его протянутой руке лежала небольшая бархатная коробочка темно-синего цвета. Его взгляд, серьезный и в то же время полный такой надежды, что сердце мое упало и замерло, был прикован ко мне.
Время остановилось. Звуки города, музыка, тиканье часов — все исчезло. Остался только он. Свечи. И эта маленькая коробочка в его руке, которая вдруг стала центром всей моей вселенной.
Он не сразу заговорил. Он просто смотрел на меня, и в его глазах отражался весь наш долгий, извилистый и болезненный путь. Весь огонь, вся ненависть, все потери, все прощения, все утренние кофе и смех на кухне — все это жило в его взгляде.
— Кассандра, — его голос был тихим, но каждое слово падало в абсолютной тишине, как камень в гладь воды. — Мы прошли через ад. Мы теряли друг друга. Мы причиняли друг другу такую боль, от которой, казалось, уже не оправиться. Мы были врагами поневоле, солдатами на чужой войне.
Он сделал паузу, глотая воздух, и его пальцы чуть сжали коробочку.
— Я шел по жизни, думая, что есть только одно правило, один закон — месть. Око за око. Но я был слеп. Потому что есть закон куда более сильный. Есть сила, которая способна растопить любой лед, простить любую обиду, пережить любое падение. Эта сила привела меня к тебе в тот горящий ад, она заставляла меня бороться, когда не было надежды, и она же сейчас заставляет мое сердце биться так, что, кажется, его слышно во всей вселенной.
Он открыл коробочку. Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Не огромный, кричащий бриллиант, а изящное, тонкое кольцо с овальным сапфиром цвета ночного неба, окруженным россыпью мелких бриллиантов. Оно было идеальным. Таким же, как и он в этот момент — сильным, глубоким и бесконечно прекрасным.
— Ты — мое самое большое поражение и моя единственная победа, — прошептал он, и в его глазах стояли слезы. — Ты — мое исправление, мое спасение и мой единственный дом. Кассандра Коста... Ты выйдешь за меня?
Мир поплыл перед глазами. Слезы, которые я сдерживала, хлынули ручьем, но это были слезы такой всепоглощающей радости, что я едва могла дышать. Я могла только кивать, снова и снова, не в силах вымолвить ни слова. Я протянула к нему дрожащую руку.
— Да, — наконец вырвалось у меня, звук был сдавленным, разбитым от эмоций. — Да, тысячу раз да, Доменико!
Он снял кольцо с бархата, его пальцы были такими же дрожащими, как и мои, и медленно, словно совершая самый важный ритуал в своей жизни, надел его на мой палец. Оно село идеально.
Он поднялся с колен, и я бросилась ему в объятия. Он поймал меня, прижал к себе так крепко, что кости затрещали, и поднял в воздух, кружа посреди нашей залитой свечным светом гостиной. Мы смеялись и плакали одновременно, а на фоне все так же играл тот самый джаз, и за окном кружился в своем вечном танце снег — наше любимое время года, время чудес и очищения.
Когда он наконец поставил меня на ноги, я не отпускала его, прижимаясь лицом к его груди, вслушиваясь в бешеный стук его сердца.
— Я так много думала о том, как это может произойти, — прошептала я, глядя на сапфир, игравший синими искрами на моей руке. — И всегда боялась, что это будет где-то при всех, громко и пафосно. А это...это самое романтичное, что кто-либо мог для меня сделать. Только мы. Ты. И еда, которую ты приготовил сам.