– Черт, Касс... – наконец выдохнула она. – Это же не твоя вина. Ты не виновата, что он оказался мудаком. И не виновата, что он...что он, видимо, был хорош в постели. Чертова химия, ничего не поделаешь.
Она попыталась пошутить, но шутка не удалась.
– Что же мне делать? – спросила я, и в голосе моем прозвучала настоящая мольба.
– Я не знаю, – честно призналась Хлоя. – Но сидеть сложа руки и сходить с ума – не вариант. Может, стоит...поговорить с отцом? Сказать ему правду?
– Нет! – вырвалось у меня с такой силой, что несколько посетителей обернулись. – Он убьет его. Или...или Доменико убьет его. Я не могу быть причиной этого.
Мы допили кофе в тягостном молчании. Совет Луки висел надо мной дамокловым мечом. Совет Хлои был невозможен. А мое собственное сердце предавало меня на каждом шагу.
Я шла домой, и ветер снова донес до меня чей-то знакомый запах – сандала и кожи. Я замерла, обернулась, сердце бешено колотясь. Но на улице были только незнакомые лица.
Он был повсюду. В воздухе. В моих мыслях. В моих снах. Он стал моим личным кошмаром. И самым сладким воспоминанием. И я не знала, как жить с этим.
Доменико. Прах предков и дым сигар, Часть 14
Трупы моих людей увозили в черных пластиковых мешках. Я стоял у окна своего кабинета и смотрел, как машины скорой помощи с ненавязчивыми, но узнаваемыми для своих номерами исчезали в утреннем тумане. К смерти отца, брата, десятков солдат за эти годы прибавились новые имена и их становилось все больше и больше.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была слабым, ничтожным отвлечением по сравнению с тем адом, что бушевал у меня внутри.
Дверь открылась. Вошел Сильвано Галло. Его лицо было мрачным, на безупречном костюме виднелось темное пятно – чья-то кровь, не смытая после вчерашней бойни.
– Доменико, – его голос был низким и хриплым. – Разобрались. Все чисто. Коста увезли своих и наших мертвых. Полиция успокоена, им подбросили версию о разборке банд иммигрантов.
Я молча кивнул, не отрывая взгляда от окна.
– Этот снайпер... – Галло сделал паузу, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на профессиональное уважение, смешанное с ненавистью. – Чистая работа. Два выстрела – два трупа. С крыши фабрики. Та же точка, что и пять лет назад. Должен быть один и тот же стрелок. Профессионал. Возможно, тот самый «Норд», о котором болтал Лука.
«Стелла. Кассандра. Ее дрожащие руки. Ее сережка-сова. Ее всхлипывания на крыше».
– Надо копнуть глубже, – продолжал Галло, не получая ответа. – Проверить всех наемников в регионе. У Коста должны были быть старые контакты. Может, этот «Норд» вышел на пенсию и готовит для них кадры...
«...ее горячая кожа под моими пальцами. Ее стоны, когда я входил в нее. Как она впивалась мне в спину, словно боялась, что я исчезну...»
– Доменико? – Галло нахмурился. – Ты меня слышишь?
Я медленно повернулся к нему. Я видел его губы, движущиеся, я слышал слова, но они не имели смысла. Все, что было в моей голове, – это она. Дочь Ренато Коста. Сестра Лука Коста. Убийца моих людей. Та, кого я должен был ненавидеть всем сердцем. Та, кого я поклялся стереть с лица земли вместе со всей ее проклятой фамилией.
И та, чье тело помнила каждая клетка моего тела.
– Довольно, – мои слова прозвучали тихо, но с такой ледяной яростью, что Галло невольно отступил на шаг. – Выйди.
– Но...планы...мы должны...
– Я сказал, ВЫЙДИ! – мой голос сорвался на рык, эхом раскатившийся по кабинету.
Галло замер на секунду, его лицо стало непроницаемым. Он кивнул коротко, резко и вышел, закрыв за собой дверь.
Как только дверь закрылась, я взорвался. Со стола с грохотом полетели на пол бумаги, компьютер, дорогие безделушки. Я схватил тяжелое пресс-папье с гербом семьи и швырнул его в портрет деда Карло. Стекло треснуло, и суровые глаза предка смотрели на меня теперь из паутины трещин, словно осуждая.
Я дышал как загнанный зверь. Передо мной стояли два образа. Кассандра в шелковом платье, смеющаяся, с бокалом шампанского. И Кассандра на крыше, с пистолетом в руке, с глазами полными ужаса и решимости.
Она была врагом. Она стреляла в моих людей. Вероятно она убила моего брата. Она была Коста. Кровь за кровь. Так гласил наш закон. Единственный закон, который я знал.
Но другая часть меня, та, что помнила ее запах, ее смех, ее искренность в ту ночь. Это был обман. Все было обманом. Или нет? Могла ли та ночь быть обманом? Ее слезы на крыше – были ли они обманом?
Я не знал. И это незнание сводило меня с ума.
Мне нужно было забыть. Заглушить этот голос. Выжечь ее образ из своей памяти.
Я вышел из дома, не оглядываясь. Сесть за руль сам я не мог – руки дрожали. Я вызвал водителя.