Доменико открыл глаза, увидел ее, и на его изумрудном от боли лице промелькнуло удивление.
Мама остановилась перед ним. Она не протянула ему руку, не улыбнулась. Она просто слегка склонила голову.
– Мистер Марчелли, – ее голос был тихим, но четким, он нес в себе силу тишины после бури. – Я пришла выразить вам свою благодарность. За жизнь моей дочери. Это была очень храбрая и...благородная черта с вашей стороны.
Он смотрел на нее, пытаясь понять, где подвох. Его взгляд был острым, аналитическим даже сквозь боль.
– Миссис Коста, – он кивнул, скованно и вежливо. – В такой ситуации...стираются границы. Я поступил так, как должен был поступить любой человек.
– Не любой человек, – мягко, но настойчиво поправила его мама. – Любой человек мог бы запаниковать. Спрятаться. Позаботиться только о себе. Вы же рискнули собой. И за это благодарность нашей семьи вам обеспечена.
Она сделала паузу, и ее взгляд стал еще более проницательным. Она обвела глазами его рану, его окровавленную рубашку, его усталое лицо.
– Я также хочу извиниться. За боль, что причинили вам. И...за ту боль, что, я знаю, причинили вам наши семьи друг другу. Войны...они калечат всех. И самых сильных тоже.
Ее слова повисли в воздухе, такие простые и такие невероятные в устах жены Ренато Коста. Доменико смотрел на нее, и его защитная броня из холодности, казалось, дала трещину. В его глазах мелькнуло что-то сложное – уважение, недоумение, может даже тень старой боли, о которой она упомянула.
– Благодарность принята, миссис Коста, – сказал он наконец, и его голос потерял часть своей привычной жесткости. – И извинения...они не нужны. Мы все...просто пешки в игре, которая началась задолго до нас.
Мама кивнула, и на ее губах тронулась легкая, печальная улыбка.
– Возможно. Но даже пешки иногда могут изменить ход партии, если проявят достаточно мужества. – Она снова посмотрела на него, и ее взгляд стал очень теплым, почти материнским. – Вы сегодня проявили мужество. И не только сегодня. Я видела, как вы смотрели на нее. Во время танца.
Он замер, и я увидела, как мышцы его челюсти напряглись. Он не ожидал такой прямоты.
– Это было...неуместно, – произнес он сдавленно, отводя взгляд.
– Нет, – возразила мама. – Это было честно. Искренность – это редкость в нашем мире. И ее нельзя игнорировать, даже если она...неудобна. Берегите свое плечо, мистер Марчелли. И берегите свое сердце. Оно, кажется, еще не совсем очерствело.
Она не стала ждать ответа. Она повернулась и пошла назад ко мне, оставив его сидеть в немом изумлении, переваривая ее слова.
Мама подошла ко мне, ее лицо было спокойным, но глаза сияли глубокой, непонятной мне грустью.
– Поедем домой, солнышко, – сказала она просто, обнимая меня за плечи. – Все позади.
Я позволила ей увести себя к машине, но оглянулась еще раз. Доменико все еще сидел, глядя ей вслед. Его выражение лица было таким, будто он увидел призрак. Призрак возможности, которую он давно похоронил.
Он поймал мой взгляд. И в этот раз в его глазах не было ни войны, ни перемирия. Было лишь тихое, оглушенное понимание. Понимание того, что стены между нашими мирами, возможно, не такие непреодолимые, как ему казалось. И что самый неожиданный союзник может прийти оттуда, откуда его совсем не ждешь.
И пока машина увозила нас прочь от этого ада, я понимала, что мама сделала то, чего не смогла бы я. Она бросила в него камень в тихий пруд его уверенности, и теперь круги от этого камня будут расходиться очень, очень долго. И я не знала, к чему это приведет. Но впервые за эту бесконечную ночь я почувствовала не страх, а слабый, едва уловимый лучик надежды.
Доменико. Шрамы на коже и в памяти, Часть 24
Прошла неделя. Семь долгих дней, в течение которых адреналин бойни сменился глухой, ноющей болью в плече и гораздо более глубокой, неумолимой болью в душе. Слова Камиллы Коста висели в воздухе моего пентхауса, как призрак, такой же навязчивый и неосязаемый, как запах ее дочери, что все еще иногда чудился мне по ночам.
«Я видела, как вы смотрели на нее. Это было честно».
Честно. Какое ужасающе простое и опасное слово. В моем мире честность была синонимом слабости. Слабость вела к смерти. Я прожил всю жизнь, выстраивая стены из льда и стали, а она, эта тихая женщина с печальными глазами, одним предложением поставила под сомнение прочность всех моих укреплений.
Я стоял у панорамного окна, сжимая в руке бокал с виски, которое теперь плохо сочеталось с обезболивающими. Город внизу жил своей жизнью, слепой и безразличной к моим внутренним бурям. Я снова и снова прокручивал в голове тот вечер.