Я вышел из душа, завернулся в махровый халат и подошел к тумбочке. Я открыл ящик. Там лежал мой «Вальтер» и...маленькая серебряная сережка в виде совы. Я взял ее в руки. Она была крошечной и хрупкой в моей ладони.
K.К. 18.05. Кассандра Коста.
Она потеряла ее в моей постели после ночи страсти.
Я сжал сережку в кулаке. Острый кончик впился в кожу, вызывая живую, конкретную боль.
Она была моей слабостью. Моей ахиллесовой пятой. Моим личным адом и раем.
И я не знал, что страшнее – то, что я чувствовал к ней, или то, что я все больше понимал: чтобы выжить в этой войне, мне, возможно, придется убить и последнюю, живую часть самого себя. Ту часть, что еще способна на что-то, кроме ненависти.
Я положил сережку обратно в ящик и захлопнул его. Звук был громким и окончательным, как щелчок взведенного курка.
Но я знал, что это не конец. Это было только начало. Начало конца. Или начало чего-то совершенно нового и пугающего. И я, Доменико Марчелли, босс, расчетливый и холодный, впервые в жизни не знал, чего ждать от следующего шага.
Я захлопнул ящик тумбочки, но образ сережки-совы жгло сетчатку. Она была воплощением всего абсурда и смятения, в котором я оказался. Как и тот танец.
Почему я пригласил ее? Тогда, на той свадьбе, под взглядами ее семьи? Это был не расчетливый ход. Не провокация. Это был...порыв. Словно магнитная сила, против которой у меня не было защиты. Увидев ее на другом конце комнаты, собранную, красивую, несущую на себе отпечаток той же усталости от притворства, что и я, я не смог устоять. Мне нужно было снова ощутить то, что чувствовал в ту ночь – не страсть даже, а...понимание. Мгновенное, глубинное узнавание родственной души, заточенной в такую же золотую клетку.
И когда я вел ее в вальсе, чувствуя на спине тяжелый, ненавидящий взгляд Ренато и Луки, это не пугало меня. Это возбуждало. Я держал в объятиях самое драгоценное сокровище моего врага. И она смотрела на меня не со страхом, а с тем же вызовом и любопытством. Ее тело было податливым и легким в моих руках, но в ее глазах горел внутренний стержень, который невозможно было сломать. В тот миг не было войн, не было мести. Была только музыка, тепло ее руки в моей и ослепительная, опасная иллюзия, что мы можем быть просто мужчиной и женщиной.
А потом...потом мы вышли из того ада войны. И я увидел их. Луку Коста и мою сестру. Джиа поддерживала его, ее лицо было сосредоточенным, а в его глазах, полных боли и ненависти ко мне, читалось странное, вынужденное доверие к ней. Это зрелище ударило под дых сильнее любой пули.
Я искалечил его. Я сломал ему ногу, пытал его, желая сломить его дух. А он...он позволял моей сестре, дочери человека, которого он должен ненавидеть, помогать ему. Между ними была какая-то необъяснимая связь, тихое перемирие, возникшее на пепелище вражды. И это пугало меня больше, чем любая ярость. Потому что это означало, что правила игры меняются. И я не знал новых правил.
Мне нужно было действие. Физическая боль, чтобы заглушить боль душевную. Я прошел в свою потайную оружейную, но не для того, чтобы выбрать оружие. Я прошел дальше, в небольшой, звукоизолированный тир, что располагался за ней.
Воздух пахл порохом, металлом и потом. Я вставил в уши беруши, взял свой привычный «Глок-17» и вложил в него обойму. Цель – стандартный силуэт на расстоянии двадцати пяти метров. Я вскинул руку, поймал мушку в прорези прицела и начал стрелять. Ровно, методично, один выстрел за другим. Отдача отдавалась тупой болью в раненом плече, но я стиснул зубы и продолжал.
Каждый выстрел был попыткой выбить из головы очередной образ.
Выстрел. Ее глаза во время танца.
Выстрел. Слова ее матери: «Ваше сердце еще не очерствело».
Выстрел. Как она дрожала, перевязывая мне рану.
Выстрел. Лука и Джиа, поддерживающие друг друга.
Магазин опустел. Я отпустил его, вложил новый и снова начал стрелять. Рука горела, плечо ныло, но я не останавливался. В голове, сквозь грохот выстрелов, поплыли воспоминания. Старые, болезненные, как эти шрамы на теле.
Мне десять лет. Мы с отцом и Маттео на нашем заднем дворе на Лонг-Айленде. Солнце светит, пахнет травой и грилем. Отец ставит перед нами две маленькие, почти игрушечные винтовки – .22 калибра.
– Сильным не рождаются, сыновья, – говорит он, его рука тяжело ложится мне на плечо. – Сильными становятся. Вы – Марчелли. Помните это.
Он учит нас стойке, правильному хвату. Маттео, старший, ловит все на лету. Я же маленький, неуклюжий. Винтовка кажется мне неподъемной. Пули ложатся мимо мишени.