– Не сжимай так сильно, Доменико, – терпеливо говорит отец. – Расслабься. Слейся с оружием. Оно – продолжение твоей воли, а не ее раб.
Он поправляет мои руки, и его прикосновение твердое, но нежное. Он гордится нами. Я вижу это в его глазах. Мы – его наследники, его будущее.
Потом приходит мама. Она несет лимонад, ее лицо прекрасно и спокойно, но в глазах – тень тревоги, которую она всегда тщательно скрывает.
– Винченцо, хватит на сегодня, – говорит она мягко, но настойчиво. – Мальчики должны быть мальчиками, а не солдатами.
Отец обнимает ее, смеется.
– Они будут и теми, и другими, моя любовь. Это наш мир. И мы должны быть к нему готовы.
Она вздыхает, гладит меня по голове, и ее рука пахнет духами и печеньем. Она не одобряет, но принимает. Она любит отца слишком сильно, чтобы оспаривать его путь. Она просто старается сделать наше детство как можно более нормальным, окружить нас любовью, пока отец готовит нас к суровой реальности.
И какое-то время это работает. Есть уроки стрельбы и рукопашного боя. А есть семейные ужины, прогулки на яхте, смех Маттео, когда он дразнит меня, и теплые объятия матери, когда мне снится что-то плохое.
Потом этот мир рушится. Выстрелы на причале. Запах гвоздик и крови. Отец не возвращается домой. Мать угасает в один день, словно свеча, задутая резким ветром. Ее тихая печаль и безупречная выдержка ломаются. Она снимает черное платье лишь через пять лет, чтобы надеть его снова на похоронах Маттео.
Теперь она живет одна в большом, пустом доме на Лонг-Айленде-Мэне. Том самом, где мы когда-то учились стрелять. Она вышивает, смотрит на океан и почти не говорит. Иногда я приезжаю к ней. Мы сидим в тишине, и я чувствую, как она смотрит на меня, видя во мне не босса мафии, а того самого маленького мальчика, который никак не мог попасть в мишень. И в ее глазах – та же тихая печаль и бесконечная, неизбывная боль за то, во что превратилась наша семья.
Грохот выстрелов в тире сменился оглушительной тишиной. Я стоял, опустив руку с пистолетом, целиться уже не во что. Грудь ходила ходуном, рана горела огнем, а по щекам текли горячие, предательские слезы. Я не плакал с тех пор, как умер отец.
Я снова был тем маленьким мальчиком. Испуганным, одиноким, тоскующим по отцу, по брату, по той простой, неразделенной любви, что была у нас, пока мир не ворвался в нашу жизнь и не разорвал ее на куски.
Все, что у меня осталось – это холодная ярость, долг мести и пустота, которую не могли заполнить ни деньги, ни власть, ни страх, который я внушал другим.
И теперь эта женщина, Кассандра Коста, со своей болью, своей силой и своей проклятой сережкой-совой, ворвалась в эту пустоту. Она напомнила мне о том, что во мне еще есть что-то человеческое. Что-то, что может чувствовать боль, сострадание, желание.
И это было самым страшным, что со мной происходило за последние пятнадцать лет. Потому что это делало меня уязвимым. Это заставляло сомневаться. Это заставляло помнить того мальчика, которым я был когда-то. И это могло разрушить все, что я так тщательно выстраивал все эти годы – неприступную крепость, в которой я был единственным и последним узником.
Я вышел из тира, снял наушники. В ушах звенело. Я подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел Доменико Марчелли. Босс. Холодные глаза. Шрамы. Совершенное, безжалостное оружие.
Но сейчас за этим фасадом я видел того самого испуганного мальчика. И я не знал, какому из них верить.
Новая нормальность и старые раны, Часть 25
Неделя пролетела в странном, размытом ритме, как будто я жила под толстым слоем стекла. Звуки доносились приглушенно, краски казались блеклыми. Я функционировала на автомате: встречи с клиентами, проверка расписаний, деловые звонки. Я снова стала Кассандрой Коста, блестящим организатором свадеб. Но внутри я была Стеллой, которая провела ночь с незнакомцем, и той, кто стреляла в человека, спасая врага.
Свадьбы, которые я вела, казались теперь жалкой пародией. Я смотрела на сияющих невест, на счастливые лица гостей и видела за этим хрупким фасадом то, что видел в ту ночь – кровь, страх, хрупкость жизни. Я ловила себя на том, что невольно сканирую залы на предмет укрытий, ищу взглядами охрану, вздрагиваю от каждого громкого хлопка. Хлоя, вернувшаяся с Бали загорелой и полной впечатлений, смотрела на меня с беспокойством, но я отмахивалась, ссылаясь на усталость и стресс.
Лука медленно восстанавливался. Он ненавидел костыли, ненавидел свою слабость, и эта ненависть выливалась на всех вокруг. Он стал мрачным и молчаливым, лишь изредка разражаясь вспышками ярости. Я избегала оставаться с ним наедине, боясь, что он увидит мою тайну, мое смятение, мою предательскую благодарность к тому, кто его искалечил.