– Я буду осторожна. Я очень хочу встретить первый рассвет нового года с тобой.
Он улыбнулся, и эта улыбка была значимее любого риска.
– Тогда я буду ждать. С шампанским и...что там едят нормальные люди в Новый год? Оливье?
– И оливье, – рассмеялась я. – Только ты его не ешь. Его готовить надо уметь.
– Научусь, – пообещал он и поцеловал меня. Поцелуй был медленным, сладким, многообещающим. – А пока...у нас есть еще немного времени до обеда.
Его руки скользнули под простыню, и я забыла о Новом годе, о семьях, об опасности. Был только он. Его прикосновения, его запах, его низкий стон у меня в ухе, когда я касалась его раны на боку, уже почти зажившей, но все еще чувствительной. Он был моим личным праздником, моим новогодним чудом, моей тайной вселенной.
Позже, он приготовил завтрак. Это было уморительное зрелище – Доменико Марчелли, босс мафии, на кухне в одних спортивных штанах, с серьезным видом пытающийся пожарить яичницу, чтобы она не пригорела. У него получалось ужасно, но это был самый вкусный завтрак в моей жизни.
Он отвез меня домой. Мы стояли у моего подъезда, и он не отпускал мою руку.
– До завтра, – сказал он, целуя мои пальцы.
– До послезавтра, – поправила я его. – Завтра – подготовка к вашему корпоративу, помнишь?
– Ах, да, – он скривился. – Скука смертная. Буду думать о тебе.
Он уехал, а я поднялась к себе, чувствуя себя Золушкой после бала. Тень встретил меня требовательным мяуканьем и укоризненным взглядом. Я накормила его, приняла душ и начала готовиться к рабочему дню. В зеркале на меня смотрела женщина с сияющими глазами и тайной улыбкой на губах. Женщина, которую любили. Безумно, опасно и безоговорочно.
Утро 31 декабря началось с хрустального зимнего солнца, заливавшего мою спальню, и тревожного, сладкого щемления в груди. Предвкушение ночи – и страх перед днем, который предстояло пережить.
Я собралась быстро, упаковала в сумку несколько вещей для ночевки у родителей. Кот, почуяв неладное, ходил за мной по пятам и жалобно мяукал.
– Всего на одну ночь, малыш, – уговаривала я его, наливая в автокормушку двойную порцию корма. – Завтра я вернусь. И привезу тебе вкусняшку от бабушки.
Поездка к родителям прошла в легком, нервном трансе. Город был непривычно пустым и тихим, люди затаились в ожидании праздника. Я то и дело бросала взгляд на телефон, лежавший в держателе на панели. Он молчал. Доменико знал, что утром я буду у родителей и связь будет затруднена.
В доме пахло хвоей, корицей и чем-то вкусным, томящимся в духовке. Мама уже хлопотала на кухне, ее лицо было румяным от жара плиты.
– Касс, солнышко, наконец-то! – она обняла меня, пахнув мукой и ванилью. – Иди переодевайся и беги мне на подмогу. Тесто для штруделя никак не хочет слушаться.
Я переоделась в старые удобные джинсы и свитер, завязала волосы и погрузилась в привычный, уютный хаос приготовлений. Мы с мамой двигались на кухне в идеальном тандеме, как давно отработанном танце – я чистила яблоки, она раскатывала тесто, я взбивала крем, она проверяла индейку.
Именно в тот момент, когда я пыталась спасти подгорающие миндальные лепестки, телефон наконец завибрировал в кармане.
«Скучаю. Как твои яблоки? Горят так же профессионально, как моя яичница?»
Я не смогла сдержать улыбку, широкой и глупой, и тут же почувствовала на себе взгляд матери. Я быстро сунула телефон обратно в карман, стараясь сделать вид, что ничего не произошло.
– Кассандра? – мама отложила скалку и посмотрела на меня с мягким, понимающим любопытством. – С тобой все в порядке? Ты сегодня какая-то...сияющая. И на телефон стала часто смотреть. Это не тот самый...скромный миллионер, о котором говорила Ванесса?
– Мама, пожалуйста, – я покраснела, как рак и уже успела пожалеть, что рассказала маме про Внессу. – Просто...друг. Шутит.
– Друг, – повторила она, и в ее голосе прозвучала та же мудрая, всепонимающая нотка, что и в разговоре с Доменико. – Друзья редко заставляют так светиться глаза, дочка. Это хорошо. Очень хорошо. Мир не должен вращаться только вокруг войн и свадебных тортов.
Она подошла ко мне, вытерла руки о фартук и мягко коснулась моей щеки.
– Любовь – это не стыдно, Кассандра. Даже если она сложная. Даже если она пугает. Особенно если она пугает. Именно такая любовь и бывает самой настоящей.
Я смотрела на нее, на ее добрые, уставшие глаза, видевшие так много боли, и мне захотелось выложить все. Рассказать о Доменико. О наших прогулках. О его смехе. О том, как он спас котенка. О том, как он смотрит на меня, словно я – целая вселенная.
Но слова застряли в горле. Я не могла. Не сейчас. Не в канун Нового года, когда семья должна быть вместе.