Именно в этот момент к калитке подъехала машина. Из нее вышли старые друзья отца – дядя Марио с семьей, которых мы не ждали. Началась суматоха приветствий, объятий, новые тосты. Шум, гам, всеобщее веселье.
И я увидела свой шанс. В этой суматохе меня на минуту не заметят.
Я сделала вид, что меня затошнило от шампанского, и, пошатываясь, оперлась о косяк двери.
– Простите, я...я, кажется, перебрала, – слабо улыбнулась я гостям. – Мне нужно прилечь. Всего доброго, с праздником!
Мама бросила на меня встревоженный взгляд, но я уже отступала в тень коридора.
– Я уложу ее, не волнуйся, – услышала я ее голос, обращенный к гостям.
Я почти бегом прошла в свою комнату, захватила сумку и выскользнула через черный ход на кухне, ведущий в боковой переулок. Мне нужно было добраться до главной улицы и поймать такси, пока меня не хватились.
Холодный ночной воздух обжег легкие. Я бежала по темному переулку, прижимая сумку к груди, каждую секунду ожидая оклика или выстрела в спину. Я предавала свою семью. В новогоднюю ночь. Ради человека, которого они ненавидели больше всего на свете.
Но я не могла иначе. Я обещала. И он ждал.
И первый рассвет нового года я должна была встретить с ним. Пусть даже ад разверзнется у меня за спиной.
Первый рассвет нового года, Часть 34
Адреналин пьянил сильнее любого шампанского. Я мчалась по темному переулку за домом, сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и громко, заглушая далекие взрывы фейерверков и приглушенный гул веселья из родительского дома. Каждый шорох, каждый скрип ветки заставлял меня вздрагивать и прижиматься к холодным кирпичным стенам гаражей. Я была тенью, призраком, нарушившим семейный обет в самую священную ночь года.
Мне нужно было добраться до главной улицы. Поймать такси. Исчезнуть. Мысли путались, в голове звучал голос отца: «...все наши люди будут на улицах...». Каждый прохожий, каждая проезжающая машина с затемненными стеклами казались угрозой. Я ждала оклика, свиста пули, грубой руки на своем плече.
Но улицы, вопреки ожиданиям, не кишели головорезами. Они были пустынны и торжественно безмолвны. Новогоднее веселье бушевало за стенами домов, в теплых, светящихся окнах. Морозный воздух был густым и сладким от запаха елей и дыма от петард. Снег хрустел под ногами, единственный звук, сопровождавший мое бегство.
Сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда я наконец увидела желтый огонек такси. Я помахала рукой, почти выскакивая на проезжую часть. Машина остановилась. Я ввалилась на заднее сиденье, с трудом переводя дух.
– Куда путь держим, леди? – спросил пожилой водитель, с любопытством оглядывая меня в зеркало заднего вида. Я, вероятно, выглядела странно – запыхавшаяся, с диким взглядом.
Я назвала адрес. Не его пентхауса, конечно. Улицу в двух кварталах от него. Нельзя было оставлять следов.
Поездка показалась вечностью. Я вся дрожала, глядя в окно на мелькающие огни города. Телефон в кармане молчал. Я боялась ему писать. А вдруг его телефон тоже на контроле? Глупость, паранойя, но эта ночь сбила все ориентиры.
Я расплатилась наличными, выскочила из такси и почти побежала к его дому. Мне нужно было увидеть его. Сейчас. Сию секунду.
Его пентхаус находился в тихом, элитном квартале. Консьерж, знавший меня в лицо (о Боже, он знал меня в лицо!), почтительно кивнул и пропустил внутрь. Лифт мчался наверх, и с каждым этажем тревога отступала, сменяясь лихорадочным, нетерпеливым предвкушением.
Дверь его квартиры была приоткрыта. Тихый щелчок замка, и я оказалась внутри.
Тишина. И запах – сандала, кожи и едва уловимый аромат чего-то вкусного, томящегося в духовке. Гостиная была погружена в полумрак, освещенная лишь огнями города за панорамным окном и мерцающими гирляндами на огромной, но скромной елке в углу.
И он. Он стоял спиной ко мне у окна, в темных брюках и простом черном свитере, с бокалом вина в руке. Высокий, собранный, невозмутимый островок спокойствия в центре моего личного урагана.
– Я начал волноваться, – произнес он тихо, не оборачиваясь. Он слышал, как я вошла. Чувствовал.
– Мне пришлось...меня задержали, – выдохнула я, скидыя сапоги и бросая сумку на пол. Голос дрожал.
Тогда он обернулся. И все. Все страхи, вся паранойя, вся ледяная тяжесть ночи – все растаяло, испарилось под теплом его взгляда. В его темных глазах не было ни упрека, ни вопросов. Было только облегчение и та самая, неподдельная нежность, что он позволял только мне.
Он открыл руки, и я бросилась в них, как в спасительную гавань. Он поймал меня, прижал к себе так крепко, что кости затрещали, и опустил лицо мне в волосы.