Грохот внутри машины был оглушительным. Пахло порохом и страхом.
– Кассандра! Оружие! – отец орал, не отрывая глаз от дороги, виляя, чтобы затруднить прицеливание нападавшим. – Бери и стреляй, черт возьми! Стреляй!
Мое сердце бешено колотилось, в глазах стоял туман. Я смотрела на второй «Глок», лежавший рядом с Лукой. Холодный, тяжелый, смертоносный кусок металла. Руки мои вспотели и задрожали. Перед глазами встали те двое на крыше. Их тела, дергающиеся от моих выстрелов. Тошнота подкатила к горлу.
– Я...я не могу... – прошептала я, сжимаясь в комок на сиденье, зажмуривая глаза. Слезы сами текли по щекам. – Папа, пожалуйста, не надо...
– Кассандра, сейчас же возьми оружие! – его голос был свирепым, полным ярости и страха за нас. – Они убьют нас всех! Защищайся!
Лука, не прекращая стрелять, бросил на меня взгляд – не злой, а скорее уставший, понимающий. Он видел мой ужас.
И тогда вмешалась мама. Ее голос, обычно тихий и спокойный, прозвучал с неожиданной, стальной силой.
– Ренато, хватит! Оставь ее! – она положила руку на его плечо, заставляя его вздрогнуть. – Ты видишь, она не может! Она не солдат! Она наша дочь!
– Она Коста! – проревел отец, уворачиваясь от нового удара. Внедорожник снова таранил нас.
– Она наша дочь! – повторила мама, и в ее голосе послышались слезы. – И я не позволю тебе сломать ее! Не заставляй ее делать то, что ненавидит! Лука справится. Ты справишься. А она будет жива. Жива и не сломлена. Это главнее!
Ее слова повисли в воздухе, заглушая даже грохот выстрелов. Отец что-то яростно выругался, но больше не требовал от меня невозможного. Он сосредоточился на дороге, пытаясь оторваться от преследователей.
Я сидела, вся сотрясаясь от рыданий, прижавшись лбом к коленям. Я чувствовала себя предательницей. Слабаком. Позором для своей фамилии. Но одновременно с этим... свободной. Мама защитила меня. Она увидела мою боль и встала на мою сторону. Не сторону солдата, а сторону человека.
Лука продолжал отстреливаться. Стекло внедорожника разбилось и я уже не понимала наше это было или нет. Отец лихо вилял по заснеженной дороге. Мама молилась, не переставая, тихо шепча слова молитвы.
Это был ад. Ад на высокой скорости, в роскошной, напичканной оружием машине. Ад, из которого не было выхода. И я могла лишь сидеть и плакать, парализованная страхом и стыдом, в то время как моя семья сражалась за нашу жизнь.
Внезапно раздался скрежет металла и визг тормозов. Отец резко свернул на узкую лесную дорогу, о которой, видимо, знал. Внедорожник, не успев затормозить, пронесся мимо. Мы мчались по лесной тропе, ветки хлестали по стеклам, машину бросало из стороны в сторону.
Через несколько минут мы выехали на пустынную проселочную дорогу. Преследователей не было видно.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Слышен был только тяжелый, прерывистый храп двигателя и мое собственное всхлипывание.
Отец медленно остановил машину на обочине. Он обернулся. Его лицо было серым от напряжения, глаза горели холодным огнем. Его взгляд скользнул по Луке, кивнувшему ему, что все в порядке, по маме и наконец остановился на мне.
На мне, заплаканной, униженной, трясущейся от страха.
Он ничего не сказал. Просто смотрел. И в его взгляде не было ни гнева, ни разочарования. Была лишь усталая, бесконечная печаль. Печаль человека, который понял, что его дочь никогда не станет такой, как он. И, возможно, впервые задумался – а правильно ли то, чему он хотел ее научить?
Он тяжело вздохнул, повернулся и снова запустил двигатель.
– Едем, – произнес он хрипло. – До базы недалеко.
А я сидела и смотрела в свое разбитое, исцарапанное ветками окно, чувствуя, как внутри меня рушится что-то важное. Или, наоборот, строится заново. Я не знала. Я знала только, что я больше не могу. Не могу стрелять. Не могу ненавидеть. Не могу жить в этом вечном страхе.
Мне нужен был он. Его голос. Его руки. Его уверенность. Но он был по ту сторону баррикад. И эта баррикада, проходившая прямо через мое сердце, в тот день показалась мне непреодолимой, как никогда.
Оставшийся путь мы проделали в оглушительной тишине. Она была густой, тяжелой, как свинец, наполненной невысказанными словами, страхом и стыдом. Грохот выстрелов еще стоял в ушах, заменяя собой музыку и смех, которые должны были сопровождать нашу поездку.
Я сидела, закутавшись в собственный страх, и не могла остановить мелкую дрожь, пробивавшуюся сквозь меня, несмотря на тепло в салоне. Я смотрела на затылок отца – его шея была напряжена, пальцы белы от сжатия руля.