И тогда случилось неожиданное. Лука, сидевший рядом, молчавший и хмурый все это время, вдруг тяжело вздохнул, отложил телефон и...обнял меня. Неловко, по-братски, затянув одной рукой за плечи. Он не смотрел на меня, уставившись в свое окно, но его жест был красноречивее любых слов. В нем не было ни осуждения, ни насмешки. Было понимание. И солидарность. Мы только что пережили ад. Вместе.
Я замерла на секунду, а потом обмякла, прижавшись к его плечу. Запах его одеколона, смешанный с порохом, был знакомым и успокаивающим. Это был запах моего брата. Запах защиты. Дрожь понемногу стала стихать, сменяясь леденящей усталостью. Веки налились свинцом. Под мерный гул двигателя и покачивание машины я незаметно для себя провалилась в короткий, тревожный сон, где черные внедорожники гнались за нами по бесконечной заснеженной дороге.
Я проснулась от того, что двигатель заглох. Резкая тишина после монотонного гула показалась оглушительной. Мы стояли.
– Приехали, – глухо произнес отец, выключая зажигание.
Я подняла голову с плеча Луки. Он уже сидел прямо, его лицо снова было привычно непроницаемым, но он кивнул мне, как бы проверяя, в порядке ли я. Я кивнула в ответ, с трудом пытаясь прийти в себя.
Мы вышли из машины. Морозный воздух ударил в лицо, чистый, колкий, пахнущий хвоей и снегом. Мы стояли на огромной, расчищенной от снега площадке перед нашим «домиком». Называть его домиком было сильным преуменьшением. Это был настоящий шале из темного дерева и камня, в три этажа, с массивной резной дверью и бесчисленными окнами, из которых лился теплый, золотистый свет. За домом темнел густой, вековой лес, а чуть поодаль угадывались склоны освещенных трасс.
Было невероятно тихо. Тишину нарушал лишь далекий смех с подъемников да скрип снега под ногами наших охранников, которые уже осматривали периметр, как только увидели нашу машину, мрачные и сосредоточенные. Их было больше, чем обычно. Нападение на дороге не прошло даром.
Машина выглядела потрепанной: разбитое заднее стекло, вмятины на бампере и дверях, царапины по бокам от лесных веток. Она стояла посреди идеально ухоженного пространства, как грубый, неуместный напоминание о только что пережитом кошмаре.
Но сам вид этого места, знакомого до боли, начал понемногу успокаивать мою издерганную душу. Здесь пахло детством. Безопасностью. Здесь время текло медленнее.
Дверь шале распахнулась, и на пороге появилась Эльза, наша немолодая уже экономка, всегда встречавшая нас с лотком горячего глинтвейна или шоколада. Ее доброе, морщинистое лицо было серьезным – она, видимо, уже была предупреждена.
– Синьора, синьор, – она кивнула родителям, ее взгляд скользнул по мне и Луке, задерживаясь на наших бледных лицах. – Все в порядке? Глинтвейн готов. И ванны уже набраны.
Мы молча прошли внутрь. Тепло и знакомый запах старого дерева, воска для полов и печеных яблок обволокли меня, как уютное одеяло. В огромной гостиной потрескивал огонь в камине размером с мою комнату, на массивном дубовом столе уже стояли кружки с дымящимся напитком.
Процедура заселения была отработана годами. Охранники разошлись по своим постам. Эльза и ее муж разобрали вещи. Мы с Лукой, словно по молчаливому соглашению, подошли к камину и взяли по кружке. Горячий, пряный глинтвейн обжег горло, но растопил остатки ледяного страха внутри.
Отец о чем-то коротко разговаривал по телефону в сторонке, его лицо было мрачным. Мама, сняв пальто, села в большое кожаное кресло у огня и закрыла глаза, выглядевшая внезапно очень старой и уставшей.
Но постепенно, по мере того как тепло проникало в кости, а алкоголь делал свое дело, напряжение начало спадать. Не исчезло совсем, нет. Оно висело в воздухе, как неслышный гул. Но его острота притупилась.
– Пойдем, разберем вещи, – хрипло сказал Лука, допивая свой глинтвейн.
Я кивнула.
Мы поднялись по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Моя комната была все той же – с балконом, выходящим на склоны, с белоснежным пуховым одеялом и фотографиями нас, детей, на стенах. Я стояла посреди комнаты, просто дыша этим воздухом, и чувствовала, как понемногу прихожу в себя.
Через полчаса мы снова собрались внизу. Отец уже закончил свои звонки. Он подошел к бару, налил себе виски и, обернувшись к нам, произнес уже более спокойным голосом:
– Охрана удвоена. Никаких неожиданностей больше не будет. Забудьте о случившемся. Мы здесь, чтобы отдыхать. Понятно?
Мы молча кивнули. Это был приказ. Попытка вернуть все под контроль. Вернуть нормальность.
– А теперь, – он сделал глоток виски, – кто хочет первым попробовать мое новое приобретение? Швейцарские санки, скорость – до шестидесяти километров в час.