Он смотрел на Луку, и в его взгляде была тень старого вызова, того самого, что бывал между ними в более спокойные времена.
Лука хмыкнул, но в его глазах вспыхнул знакомый азарт.
– Только если я буду рулить.
– Посмотрим, кто кого обгонит.
И вот так, почти неестественно, но так необходимо, атмосфера начала меняться. Война осталась за стенами этого дома. Здесь, в заснеженных горах, мы снова стали просто семьей. Не идеальной. Не как в детстве. Со шрамами, секретами, невысказанными обидами и страхами. Но семьей.
Мы пошли переодеваться в теплые комбинезоны. Я смотрела, как отец и Лука спорили о санках, а мама улыбалась, наблюдая за ними, и на душе стало чуть-чуть легче. Мы были ранены, мы были напуганы, но мы были вместе. И в этот момент этого было достаточно.
Хрустальный день и откровения у камина, Часть 36
Первый день на базе прошел в странном, сюрреалистичном ритме, словно мы все молчаливо согласились играть в игру под названием «Нормальная семья». Война, выстрелы, страх – все это осталось за тяжелой дубовой дверью шале, запертое на все замки.
После небольшой перебранки по поводу санок, которую отец, конечно же, выиграл, мы отправились на склоны. Солнце слепило глаза, отражаясь от белоснежного покрова, воздух был таким холодным и чистым, что щипал ноздри и звенел в ушах. Мы с Лукой, как в старые времена, устроили гонки на сноубордах, оставляя за собой облака искрящейся снежной пыли. Я, проиграв, с воплем налетела на него, и мы оба свалились в сугроб, задыхаясь от смеха.
– Слабак! – кричал Лука, пытаясь запихнуть мне за шиворот снег.
– Сам слабак! Ты подрезал! – отбивалась я, хохоча до слез.
И вот так, валяясь в снегу, я вдруг поймала себя на мысли, что смеюсь. По-настоящему. Искренне. И что смеется он. И что где-то рядом, наблюдая за нами с подъемника, улыбаются наши родители. Мама сняла нас на телефон, и ее лицо сияло такой простой, материнской радостью, что у меня сжалось сердце. Отец кричал нам что-то, подбадривая, и в его голосе не было привычной металлической нотки – он был просто отцом, гордящимся своими детьми.
В этот момент не было мафии. Не было Коста и Марчелли. Не было долга и мести. Были только мы. Семья. И ослепительно белый, бесконечно красивый зимний день.
Потом мы все вместе, как лет двадцать назад, лепили огромного, уродливого снеговика. Отец с важным видом водружал ему на голову ведро, мама – принесла из дома старый шарф и морковку. Лука пытался вставить ему в рот сигару, но отец с строгим видом ее конфисковал.
– Дурной пример, – проворчал он, но глаза его смеялись.
– Он же снеговик, пап! Он все равно растает! – возмущался Лука.
– Принципы не тают, сын, – пафосно изрек отец, и мы все трое – я, Лука и мама – фыркнули одновременно.
Вечером, нагуляв зверский аппетит, мы устроили пир. На столе стояли огромные миски с пастой, запеченная с травами баранина, салаты и литры красного вина. Мы болтали обо всем и ни о чем. О том, как Лука в детстве сломал руку, пытаясь повторить трюк сноубордиста, которого увидел по телевизору. О моей первой влюбленности в инструктора по лыжам, за которого я тогда, в двенадцать лет, собиралась замуж. Отец рассказывал забавные истории из своей молодости, до того, как стал «боссом», и мама смущенно краснела, поправляя его.
Я ловила себя на том, что смотрю на них и чувствую что-то теплое и щемящее. Это было не то идеализированное чувство из детства. Оно было сложнее, взрослее. Я видела их возраст, их усталость, те трещины, что дала им жизнь. Но в тот вечер эти трещины казались не ранами, а просто частью узора. Частью нашей общей истории.
После ужина родители остались у камина – отец с бренди(вид алкоголя), мама с книгой. А мы с Лукой, по молчаливому согласию, вышли на огромную террасу, выходящую в лес. Было нереально холодно, но невероятно красиво. Небо, черное-черное, было усыпано миллиардами звезд, таким яркими и близкими, что, казалось, можно дотронуться рукой. Воздух звенел от мороза.
Мы стояли, закутавшись в толстые пледы, и молча курили – он сигарету, я – нет, просто стояла рядом, вдыхая этот морозный, чистый воздух. Отношения между нами всегда были сложными – любовь, смешанная с ревностью, конкуренцией и разными взглядами на жизнь. Но сегодня что-то изменилось. После той стрельбы в машине между нами возникла новая, невидимая связь. Связь людей, прошедших через общий ад.
– Как ты? – наконец нарушил тишину Лука, его голос прозвучал неожиданно тихо в зимней тишине.
– Не знаю, – честно ответила я. – До сих пор трясет изнутри.
– Да, – он сделал затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте. – Со мной после... после того, что со мной сделал Марчелли, тоже так было. Кажется, что прошел через самое страшное, а потом бац – и снова. И понимаешь, что это никогда не кончится.