Затишье в снежной крепости и долгая дорога домой, Часть 37
Три дня. Именно столько длилась наша хрупкая, выстраданная передышка в заснеженной крепости среди гор. Время здесь текло иначе, замедленное морозным воздухом, густым, как сироп, и неестественным, почти насильственным спокойствием, которое мы все старательно поддерживали.
Первый день после нападения прошел в состоянии легкого шока. Мы просыпались, встречались за завтраком — огромные тарелки овсянки с корицей и печеными яблоками от Эльзы, ароматный кофе — и разговоры были тихими, немного замедленными. Мы словно прислушивались к самим себе, проверяя, на месте ли все части, не треснуло ли что-то внутри от того внезапного удара и грохота.
Но горный воздух, солнце, отражающееся от бесконечных белых просторов, и привычная роскошь делали свое дело. Ко второму дню плечи начали распрямляться, а смех — звучать чуть естественнее. Мы больше не лезли в самые сложные склоны, предпочитая им длительные прогулки на снегоступах по заснеженному лесу. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой только скрипом снега под ногами и редким криком птицы. Мы шли цепочкой: отец впереди, прокладывая лыжню, потом мама, я и Лука, замыкающий. Мы не разговаривали. Просто шли, дышали, слушали эту целительную тишину. Иногда отец останавливался, указывал на следы рыси на свежем снегу или на сокола, кружившего в вышине. В эти моменты его лицо теряло суровость босса, становясь лицом просто человека, впечатленного природой.
После одной из таких прогулок мы вернулись растрепанные, румяные и невероятно живые. Эльза встретила нас томленым глинтвейном с апельсином и гвоздикой. Мы столпились в кухне, скидывая мокрую одежду, и я, стоя у огромной чугунной печи и грея озябшие руки, поймала себя на мысли: я почти счастлива. Это было сложное, многослойное чувство, замешанное на страхе и воспоминаниях, но в его основе лежало простое тепло семейной близости, которое я не ощущала так остро много лет.
Вечера мы проводили у камина. Отец обычно утыкался в отчеты или деловые бумаги (война войной, а дела никто не отменял), но теперь он делал это с бокалом вина, а не с зажатым зубами у телефона. Мама читала или тихо беседовала со мной о планах на весенний сад. Лука, к моему удивлению, нашел старую шахматную доску и периодически заставлял меня играть с ним. Мы сидели на медвежьей шкуре перед огнем, он — хмурый и сосредоточенный, я — делая вид, что сильно обдумываю ходы, а на самом деле просто наблюдая, как пламя отражается в его серьезных глазах. Он обыгрывал меня с разгромным счетом, но уже без злорадства. Скорее, с какой-то усталой снисходительностью.
На третье утро я проснулась от полной тишины. Метель, бушевавшая ночью, утихла, и мир за окном утонул в идеальном, нетронутом белоснежном покрывале. Я накинула халат и вышла на балкон. Воздух был таким холодным, что перехватывало дыхание. Лес стоял, завороженный морозом, каждая ветка была одета в хрустальный иней и сияла в лучах восходящего солнца. Это была слепящая, нереальная красота. Внизу, на площадке перед домом, я увидела отца. Он говорил с двумя своими людьми, указывая на что-то у въезда. И тогда я заметила — наш помятый, исцарапанный «Эскалейд» куда-то исчез. На его месте стоял новенький, черный, как смоль, «Рейндж Ровер» с тонированными стеклами. Бесшумный, грозный и абсолютно неуязвимый на вид. Отец, заметив меня на балконе, коротко кивнул и снова погрузился в разговор. Никаких объяснений. Старую машину увезли, пригнали новую. Проблема решена. Так работал его мир.
Мысль о предстоящем отъезде витала в воздухе с самого утра, отравляя сладость этих последних часов. За завтраком царило уже не расслабленное, а напряженное молчание. Мы все думали об одном — о дороге обратно.
Сборы были быстрыми и деловыми. Эльза аккуратно упаковала нам остатки пирогов и печенья. Охранники вынесли вещи и загрузили их в «Рейндж Ровер».
Мы сели в машину. Салон пахл новой кожей и чем-то холодным, металлическим. Броня. Здесь ее не было видно, но она чувствовалась в каждом сантиметре толстого стекла, в неестественной тяжести дверей. Это был не автомобиль, а передвижной бункер.
Отец выбрал другой путь — не тот, по которому мы ехали сюда, а более длинный, через маленькие городки и вдоль замерзшей реки. Он ехал неспешно, постоянно сканируя дорогу и зеркала. Лука, сидевший на переднем пассажирском сиденье, тоже не отрывал взгляда от бокового зеркала. В салоне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя и периодическими короткими сообщениями по рации от головной и замыкающей машин нашей маленькой кортежа.